До комита агентов Перразия вести из Константинополя дошли с большим опозданием. Он еще дочитывал письмо Саллюстия, а в это время послы кагана Ругилы уже вступали в ворота Медиолана. Если верить сиятельному Саллюстию, то Ругила стал каганом после продолжительной и кровопролитной борьбы в результате компромисса между гуннскими беками и ганами. Причем на стороне Ругилы выступили анты и венеды, а его противника, сына Баламбера Гзака, поддерживали гунны и булгары. Гзак был убит в одном из сражений, что и предопределило избрание Ругилы. Правда, беки и ганы оговорили его избрание одним условием: Ругиле должны были наследовать не собственные сыновья, а сыновья Гзака, внуки Баламбера. Поначалу Перразий морщился, читая письмо Саллюстия, – к чему, спрашивается, такие подробности о делах варваров, живущих где-то в районе Боспора. Увы, как оказалось, проблема была не в многословии Саллюстия, а в дипломатических способностях Ругилы, который сумел без войны объединить вокруг себя множество племен, венедских, сарматских, аланских, угорских, булгарских, и одним махом раздвинул границы своей империи вплоть до Дуная.
– Как ему это удалось? – вопросительно взглянул Перразий на немолодого сотника, привезшего ему письмо Саллюстия.
Сотник Коташ, если судить по обличью и вооружению, был венедом и, возможно, знал о событиях, происходящих на Дунае, больше, чем префект Саллюстий, обосновавшийся в Константинополе.
– Ругиле, сыну бека Белорева, помогли наши волхвы, – пояснил Коташ. – Это они уговорили вождей вступить с гуннами в союз и признать верховным вождем кагана Ругилу.
– Зачем? – спросил Перразий, жестом приглашая сотника к столу.
Сотнику уже перевалило за сорок, но, судя по быстрым движениям, он не растерял с годами природной ловкости и силы. В серых умных глазах Коташа, направленных на комита агентов, таилась усмешка.
– За твое здоровье, высокородный Перразий, – поднял кубок сотник. – И за наше давнее знакомство.
– А разве мы встречались? – удивился комит агентов.
– Давно, – кивнул Коташ, – почти двадцать пять лет тому назад. В Сабарии. Тогда ты был в свите императора Валентиниана и очень интересовался русами Кия.
– Вспомнил, – нахмурился Перразий. – Ты был лазутчиком патрикия Руфина.
– Пусть будет так, – не стал спорить Коташ. – Теперь я состою при его сыне, патрикии Саре. Валия Балт заключил союз с Константинополем и теперь рассчитывает, что Стилихон тоже подержит его в войне с гуннами.
– Префекта Стилихона сейчас нет в Медиолане, – вздохнул Перразий, – он находится в Южной Галлии.
– В таком случае, высокородный Перразий, ты должен предупредить императора Гонория, что союз с гуннами обернется для него войной с готами, вандалами и франками.
– Я так понимаю – в рядах русов Кия наметился раскол? – прищурился на гостя Перразий.
– Он уже состоялся, комит, – спокойно ответил Коташ. – Волхвы Велеса отказались признать Ругилу каганом и ярманом. Но и среди волхвов триады Белобога нет единства. Кудесник Перуна Родегаст сказал твердое «нет» Ругиле. Его поддержали князь русколанов Верен и князь свевов Яромир.
Перразий призадумался. Сведения, полученные от сотника Коташа, были очень важны. Вражда, вспыхнувшая в стане варваров, могла сослужить хорошую службу Римской империи. Сиятельный Саллюстий буквально заклинал Перразия помочь рексу Валии оружием и деньгами, ибо только готы сумеют удержать гуннов от вторжения в провинции Римской империи, и без того переживающие не лучшие времена. И, скорее всего, новый префект претория был прав. Ситуация требовала взвешенного решения. А вот принимать это решение было некому. Божественный Гонорий, которому исполнилось недавно восемнадцать лет, мнил себя великим правителям и слушал только наушников, среди которых самое почетное место занимал светлейший Олимпий, смазливый пройдоха двадцати с небольшим лет. В Медиолане ходили слухи, что божественного императора связывают с трибуном конюшни не только любовь к лошадям, но и общее ложе. Косвенно эти слухи подтверждались тем, что юный император не проявлял никакого интереса к своей жене, дочери Стилихона Марии. Конечно, высокородный Перразий, имевший почти полувековой опыт общения с сильными мира сего, быстро нашел бы управу на расторопного греховодника Олимпия, если бы за спиной трибуна конюшни не стоял магистр пехоты Иовий, главный, пожалуй, соперник сиятельного Стилихона в борьбе за власть. В свою очередь, сиятельный Иовий был связан теснейшими узами с епископом Амвросием, смотревшим сквозь пальцы на предосудительные, с точки зрения любого христианина, шашни Гонория и Олимпия. Амвросий Медиоланский считал, что префект Стилихон слишком уж терпимо относится к язычникам, и мечтал о том дне, когда ему удастся отстранить влиятельного временщика от власти.
– Когда посланец Валии Балта прибудет в Медиолан? – спросил Перразий у Коташа.
– Через пять дней.
– Я сделаю все от меня зависящее, чтобы договор с гуннами не был подписан до приезда рекса Аталава Гаста, но я не всесилен, сотник. Имей это в виду.
