– Ипостась – вторична. Наш истинный дар лежит куда глубже, его корни прорастают от начала нашего рода. От предков нам достались не только цвет кожи и форма носа, госпожа Баулин, но и что-то наиболее ценное. Невидимое глазу сокровище, которое живет внутри нас и приумножается в наших детях. Важно помнить о нашем даре и не пренебрегать им.
Ирвелин захлопала пустыми глазами. Голова ее кипела, сердце учащенно билось в преддверии опасного пути. Ей сейчас не до заумных речей. Откуда Ирвелин было знать, что совсем скоро она вспомнит эти нравоучения и воспользуется их смыслом.
– Держите, это ваше. – Госпожа Мауриж протянула ей сверток, и Ирвелин с радостью узнала в нем утерянные перчатки. – Желаю вам удачи в поиске Белого аурума.
Телепат слегка поклонилась и зашуршала шалями по ступенькам.
Когда Ирвелин вернулась к остальным, облаченная в грубые сапоги и широкую куртку, ее уже ждали. О встрече с телепатом она решила умолчать, да и не знала она, что именно рассказывать – ведь она ничего толком и не поняла.
Сгорбившись под тяжестью рюкзаков, пятеро граффов вышли в постепенно угасающий день. Предстояло им пройти через лес и добраться до парковки отеля, у которого, как и в прошлый раз, была припаркована машина Миры.
– Ирвелин, накинь капюшон, – проходя мимо нее, попросил Филипп.
– Здесь же глушь, вряд ли эфемеры сюда пойдут.
– Если тебя обнаружат, весь наш план рухнет, а надеть капюшон несложно.
Хотя Филипп уже отвернулся и пошел спереди, Ирвелин ощутила стыд. Лидерские качества Филиппа были очевидны, но его приказной тон, пусть и достаточно любезный, порой приводил Ирвелин в неловкое замешательство.
Она накинула капюшон и пошла следом.
Когда путники дошли до города, то с первых минут им стало ясно, что весть о похищении Белого аурума долетела и до юга. Круглая площадь была забита возбужденными граффами. Памятник Великому Олу уже не огораживали, повозки стояли у таверн брошенными. Южане сгруппировались и в свойственной им горячей манере обсуждали новость – с криками и рукоплесканиями. Левитанты перелетали от одной группы к другой, то и дело сбиваясь в воздухе в кучи. Иллюзионисты каждый на свой лад создавали неумелые иллюзии Белого аурума, а остальные граффы громко охали при виде сокровища, пусть и весьма отличающегося от оригинала. Блеклые иллюзии застывали в воздухе, крутились как мясо на вертеле и вскоре испарялись.
Весь этот переполох граффы видели издалека. Филипп шел впереди, и когда до них донесся гул с площади, он свернул в тихий проулок. По дороге им встречались и одинокие пешеходы, и пары, и семьи; внимания на путников из столицы никто не обращал. Несколько раз Паам Юнг, шедший позади Ирвелин, здоровался с кем-то, и каждый раз включался один и тот же диалог:
– Слышал весть из столицы?
– Слышал, – отвечал Паам.
– Страх-то какой!
– Точно.
Паам оставил их на полпути и углубился в толпы южан.
Город на Зыбучих землях, как вчера Граффеория, пришел в движение, как механизм, в который только что вставили батарейки. Но если в Граффеории движение было тягучим, то здесь оно отличалось резвостью; Ирвелин еле успевала отскакивать от очередного стремительного граффа, далеко не всегда являющегося эфемером. Спрятаться на заднем сиденье листоеда оказалось для Ирвелин избавлением еще и потому, что неудобные грубые сапоги были настолько неудобными и грубыми, что за время похода они успели стереть ступни Ирвелин в кровь, и как только она села, то сразу же скинула сапоги с ног и с облегчением выдохнула.
– Расположились? – спросил Август, заглядывая в салон через боковое окно. – Отлично. Мчим через городские ворота. Я впереди.
Весь путь до столицы Августу предстояло проделать в полете. Его задача – патрулировать дорогу, по которой должен был проехать листоед, и оберегать автомобиль от плащей-эфемеров.
Мира сняла рычаг с нейтральной передачи, и крошка-листоед тронулся. Городские ворота они миновали без помех – на дорогах не было ни машин, ни велосипедистов. Август, замотав лицо тремя шарфами, махнул им с высоты в последний раз и полетел вперед, в самую пучину ноябрьских вьюг. Ирвелин с грустью проводила ускользающую впереди точку. «Как ему, должно быть, сейчас холодно».
– Август может летать в любую погоду, – словно прочитав ее мысли, уведомил их Филипп. Ему никто не ответил. Атмосфера в листоеде стояла напряженная, и граффы ехали под гулкие звуки двигателя. Их молчание продлилось до самых ветряных мельниц, пока на их пути не возникло первое испытание.
Темная дорога петляла, листоед постоянно скользил, скатываясь на обочину. Мира боролась с передачами, как с непослушным ребенком, который, вопреки всем наставлениям, бежал не туда. День клонился к вечеру, солнце приближалось к горизонту, и от этого дорога становилась еще более скользкой. Ирвелин стала подозревать, что ехали они без шипов на колесах, и крепче ухватилась за спинку переднего сиденья. Едва длительность их поездки перевалила за три часа, как листоед заглох.
