Два брата переехали на Робеспьеровскую три года назад. Филипп тогда уже имел хорошую должность в одной из столичных фирм, Нильс же был безработным и с момента переезда в столицу начал пытаться трудоустроиться, дабы не сидеть на шее у брата. В тот год они и познакомились со своими соседями – Августом и Мирой.
– Уже тогда Нильс мне не нравился, – вставил Август. – Больно хитрым он был.
– Это ты сейчас так говоришь, – хмыкнула в ответ Мира. – А кто у него каждую неделю ботинки одалживал?
Август улыбнулся и обратился вполоборота к Ирвелин:
– Странный он тип. Постоянно ходил в одном и том же плаще, зато обуви у него было немерено. Пар десятка три – не меньше.
– Это потому, что Нильс – эфемер, пустая ты голова. Эфемеры всегда крайне внимательны к своей обуви, – объяснила Мира.
– Нильс-то внимательный? Не смеши мои сандалии!
Если бы не Филипп, вовремя продолживший свой рассказ, неизвестно, кто бы первый зарядил в другого салфетницей.
Найти достойную работу Нильсу не удавалось. Для эфемеров, как известно, всегда имелись места на почте и сервисах мгновенной доставки, и Нильс полтора года разносил по офисам письма с пометкой «срочно». И все полтора года каждый светский четверг он жаловался на свою работу и говорил, как он мечтал найти по-настоящему достойное для него занятие.
В конце каждого месяца Филипп вместе с Нильсом ездили в «Гранатовый шип» на семейный ужин. Инициатором поездок выступал Филипп, а Нильс, была бы его воля, и за километр к поместью бы не подошел. Филипп же настаивал на этих поездках и внутри себя теплил надежду на примирение Нильса с семьей. Но вопреки его добрым намерениям эти ужины всегда оканчивались одним и тем же. Глотая очередной кусок сухой индейки, Присса Кроунроул начинала прилюдно восхвалять успехи ее любимого внука Филиппа. Нильса же, сидящего с ним рядом, она замечала не чаще, чем муху, время от времени жужжащую перед ее носом. Баронесса обходила Нильса стороной в каждой беседе, а если кто-либо упоминал его имя, упрямо сохраняла молчание.
Феликс Кроунроул, отец Нильса, твердостью характера не отличался. Раболепно поддакивая матери, он беспрерывно кидал на своего сына взгляды, полные разочарования, словно Нильс своим присутствием только и делал, что пачкал его достоинство. Когда ужин подходил к концу, и Присса-старшая удалялась в свои покои, Феликс все же подходил к сыну и с прохладной настойчивостью интересовался его делами. Леопольд, дядя Нильса и отец Филиппа, относился к строптивому племяннику чуть лояльнее своего брата и часто обращался к нему с учтивыми вопросами о жизни в столице. Только вот встречной учтивости Леопольд не получал. Пренебрегая всяческой любезностью, Нильс отвечал дяде коротко и сухо, в открытую давая понять, что в его словесных подаяниях он не нуждался. Вскоре и Леопольд Кроунроул, отроду человек терпеливый, махнул на Нильса рукой и присоединился к обоюдному игнорированию.
Из года в год Филипп стоял меж двух огней. Никто его за это не порицал, даже сам Нильс принимал сильную привязанность брата к семье, пусть и сквозь сжатые зубы. Он ведь тоже когда-то знал, что значит привязанность к родному человеку. Именно так он относился к своей матери, Вессе Кроунроул, которая умерла, едва Нильсу исполнилось двенадцать. Весса была талантливым иллюзионистом и каждый вечер перед сном радовала сына прочтением сказок в перспективе, художественно перенося картинки из книг в детскую комнату. Она была заботливой и щедрой, не скупилась на объятия и все свое время посвящала детям. Умерла Весса Кроунроул от чахотки, эпидемией пронесшейся в те года по западу.
– Оттого он и огрубел, – прибавила Мира.
Со дня смерти Вессы Кроунроул прошло много лет, и за это время Филипп успел привыкнуть к озлобленному поведению кузена. Он смирился с его пронзительным взглядом, который порой так явственно напоминал ему бабушку, что Филиппу становилось не по себе; смирился с его вечно сутулой походкой и привычкой уходить в себя в самый неподходящий для этого момент. Изменить отношение Нильса к жизни у Филиппа не получалось, и он решил просто быть рядом, а в случае чего – подставить братское плечо.
Но однажды все изменилось.
В начале этого года, в январе, Нильса как будто подменили. Графф, которого по утрам и лопатой с кровати не соскрести, начал самолично вскакивать ни свет ни заря и в спешке куда-то бежать.
– На работу? – уточнила Ирвелин.
– Нет, с работы почтальона он уволился. Точнее, его уволили, за регулярные опоздания.
– Каламбур, да? Эфемера увольняют за опоздания, – вставил Август с насмешкой.
Филипп продолжал:
