Всех на вечере затмила Юля Жохова. Она выступила с танцами. Сначала танцевала испанский танец, потом, переодевшись, превратилась в цыганочку, затем в молдаванку и, наконец, в ослепительную украинку. Все хлопали Юле, но больше всех, не жалея ладоней, аплодировал Валя Баталин.
Потом Юля опять порхала по залу в качестве организатора игр и распорядителя танцев. Она затевала самые разнообразные игры, начиная с фантов, «Яши и Маши», «Море волнуется» и кончая дошколятским «Караваем». И все играли в «Каравай», пели «Елочку», и всем было очень весело.
После вечера пошли по улицам, пели песни.
Валя Баталин пришел домой оглушенный всем, что ему пришлось пережить за этот вечер. Он и не думал о своем провале. Из всего блеска и шума этого вечера выделялась, как звезда первейшей величины, как Сириус на зимнем небе, Юля Жохова — ее глаза, ее улыбка, нежные полуоткрытые губы, ее волосы. Может ли быть что-нибудь лучше, ослепительнее этой девушки во всем белом свете? К ней можно не прикасаться, с ней можно не разговаривать, только видеть ее — уже счастье для человека!
На другой день класс гудел, как растревоженный улей. Вчерашнее выступление Бориса не все поняли и не все оправдали. Одни признавали, что он правильно отмежевался от Рубина, но совсем ни к чему и ни за что придрался к Сухоручко («Чего зря трепаться? Стихотворенье у Эдьки — дай боже!»); другие, наоборот, хвалили за Сухоручко и осуждали за Рубина («Мало ли что он говорил когда-то, важны не слова, а дела! Рубина мы должны привлекать к жизни класса, а не отталкивать!»); а третьи считали, что Борис вообще зря выскочил со своим заявлением и только испортил впечатление от вечера, — что теперь могут подумать девочки?
Спор продолжался и на комсомольском бюро. Витя Уваров обстоятельно и последовательно, как по тезисам, доказывал, что Борис не прав во всех отношениях и прежде всего в том, что выступил сам, не посоветовавшись с бюро. Игорь ни в чем не хотел соглашаться с Витей и доказывал, что Борис, наоборот, проявил большую находчивость и принципиальность.
Полина Антоновна старалась не вмешиваться в этот спор. Пусть спорят! Наблюдая за Борисом, она видела, как он с каждым днем менялся, рос буквально на глазах, особенно теперь, после избрания его комсомольским секретарем. Это как бы подняло его, заставило по-новому взглянуть на все окружающее, у него появилась забота, ответственность за себя и за других, за все, что делается в классе. Иногда он и перестарается, точно приподнимаясь на носки и смешно важничая. Перестарался он, пожалуй, и здесь, в отношении Сухоручко, а может быть, и не очень — стихотворение, конечно, наивное. Во всяком случае, пусть учтет и замечания Виктора, доля правды в них есть.
С Рубиным дело сложнее; он сегодня не пришел в школу, что с ним случалось очень редко.
— Что с Левой, мальчики? Никто не знает? — спросила Полина Антоновна.
Все переглянулись, никто ничего не знал, и на бюро зашла речь о том, что кому-то нужно зайти к нему.
Борису сегодня было очень некогда. Недели три назад старшая сестра Надя влетела в комнату радостная, сияющая и, остановившись в дверях, выпалила:
— Папа!.. Мама!.. Знаете, куда меня посылают? В Варшаву!
— В какую такую Варшаву? — недоверчиво переспросила мать.
— Ну, как в какую? К полякам!
— А ну, садись! Рассказывай толком! — отложив в сторону книгу, сказал отец.
— Да вот и весь мой рассказ. Вызывают сегодня в райком и говорят: «Мы хотим послать тебя в Варшаву, строить Дворец культуры. Знаешь, спрашивают, об этом строительстве?» Я говорю: «Знаю!» — «Согласна?» — «Ну как же! Конечно, согласна!» Вот и все.
— А ты отца с матерью спросилась? — Ольга Климовна покачала головой.
— Да что тут спрашивать, мама?! — удивилась Надя. — Разве вы не согласны?
— Согласны — не согласны, а спросить нужно было! — наставительно сказала Ольга Климовна.
— Подожди! Это за какие такие заслуги тебя посылают туда? — спросил в свою очередь Федор Петрович.
— Не знаю, папа! Значит, заслужила!
— Значит, заслужила!.. Ничего не скажешь! — Федор Петрович довольно улыбнулся. — Молодец, дочка! И скоро ехать?
— Скоро!
И вот сегодня нужно было провожать Надю на вокзал. Но навестить Рубина тоже было необходимо. Игорь категорически отказался: «Не люблю я его! Не хочу!» — и спорить с ним было бесполезно. А Витя Уваров считал, что после вчерашнего к Рубину должен был идти именно Борис. Борис не отказывался, но как быть с Надей?
Позднее к Полине Антоновне пришла мать Рубина.
— Что случилось с Левой? Возвратился с вечера сам не свой и сегодня не пошел в школу. Говорит, болен, но я не верю.
— А он вам ничего не рассказывал?
— Нет! А что?.. Ведь он у нас такой!..
— Какой «такой»?
— Да как сказать?.. Он очень умный, самостоятельный, живет своей жизнью… Мы уж и не решаемся вмешиваться.
— Напрасно! — заметила Полина Антоновна. — Что он умный — это бесспорно. Но… видите ли… Для нас ценен не просто ум…
— Что вы этим хотите сказать?
— Да вы, по-моему, сами должны понимать: ценность ума определяется его направленностью.
— Вы меня пугаете! — встревожилась мать Рубина.
