— Зачем пугать? Я предупреждаю. А случилось у нас вот что.
Полина Антоновна рассказала всю историю подготовки вечера и о всем, что на этом вечере произошло.
— Ах, это тот, соперник Левы! — сказала мать Рубина.
— Какой соперник? — удивилась Полина Антоновна. — Вот видите! Вы, очевидно, сами же поддерживаете в нем не те настроения. То, что я вам рассказала, сделали сами ребята, класс, коллектив и, что важнее всего, без всякого моего участия. А вы говорите — соперник!
— Что же нам теперь делать? — уже другим тоном спросила мать Рубина.
— Прежде всего добиться, чтобы он вам обо всем рассказал.
— Ой, нет!.. Он слишком горд!
— Это не гордость, а гордыня! — возразила Полина Антоновна. — И в ней все зло. Эту гордыню нужно переломить.
— Переломить?.. Вы плохо знаете Леву! — Мать сокрушенно покачала головою.
— А вы что же думаете — оставить в нем эту гордыню, выпустить его с нею в жизнь?..
Мать Рубина задумалась, вздохнула.
— Только я вас прошу, Полина Антоновна: не говорите ему о нашем разговоре!
Придя домой, она пробовала заговорить с сыном.
— У тебя нормальная температура, Лева.
— Голова может болеть и при нормальной температуре, — не глядя на мать, ответил сын.
— Может, у тебя что-нибудь случилось?
— А в чем дело? — уклоняясь от прямого ответа, спросил Рубин.
— Ну как «в чем дело»?.. Лева! Почему ты так держишь себя с матерью?
Он ничего не ответил и только упрямо смотрел исподлобья куда-то в угол. Мать уже знала этот напряженный, тяжелый взгляд и боялась его, а сейчас он был особенно тяжел и особенно упрям. Видно было, что Лева сейчас готов на все, лишь бы не сдать своих позиций, и она не решилась на прямую беседу с ним. В скором времени пришел отец, спросил: «Что у вас тут еще стряслось?» — и мать, разрыдавшись, все ему рассказала.
Начался семейный разговор — самый серьезный, пожалуй, из всех, которые слышали стены этих комнат. В самом начале разговора Лева тщательно прикрыл дверь в соседнюю комнату, где занималась его сестра, — он боялся, что его авторитет рушится и здесь, в этом самом последнем и нерушимом до сих пор убежище. Но это было тщетной предосторожностью — разговор принял такие формы, что взбешенный Лева, схватив пальто и шапку, выскочил из дому. На лестнице, еще не успев одеться, он встретил Бориса.
— Ты что? — удивился Борис.
— А что? — Рубин с яростью взглянул на непрошеного гостя.
— Я думал, ты болен.
— Ну, болен!.. А тебе что?
— Как мне что? Навестить пришел! — Борис улыбнулся, понимая, что сейчас самое сильное оружие против Рубина — спокойствие.
— Н-навестить? — переспросил Рубин.
— Да, навестить! А ты вот…
— Проветриться… Голова болит! — сбавив тон, ответил Рубин.
— Ну, пойдем вместе, — предложил Борис. — Мне тоже проветриться нужно. И… поговорим!
— А что нам говорить?
— Разве нам не о чем говорить?
Рубин молчал. Они спустились по лестнице, вышли на улицу, пошли.
— Значит, обиделся? — спросил Борис.
Рубин молчал. Он знал, что обижаться ему сейчас нельзя, не на что, и… обижался. Отрицать это было нельзя. Борис все равно не поверит. И признать это тоже нельзя…
— Что же ты молчишь, если ты прав? — Борис внимательно посмотрел на него. — Значит, обиделся! Я так и знал, поэтому и пришел. А обижаться-то не на что, Лева, и не на кого! На коллектив не обижаются.
— «Государство — это я!» — усмехнулся Рубин.
— Ты что?.. Обо мне, что ли?
— Нет. О Людовике Четырнадцатом.
Борис пожал плечами. Разговор не получался, хотя получиться он должен, ни с чем другим Борис не хотел мириться. Споры в классе заставили его еще раз продумать все вчерашнее выступление. Из всех упреков, которые ему пришлось слышать, он был согласен только с тем, что сказал Витя Уваров, — почему он не посоветовался с бюро. Не очень собирался он спорить и о журавлях Сухоручко — тут дело вкуса! Но в отношении Рубина Борис продолжал твердо стоять на своем: отталкивать его не нужно, но и прощать тоже нельзя.
Вот почему он в конце концов понял, что с Рубиным должен поговорить именно он и именно сегодня, и если этот разговор теперь не получится, какой же он тогда комсомольский секретарь?
Борис решительно повернулся к Рубину:
— Слушай, Левка, давай по-комсомольски!
Рубин молча опустил голову.
— Ты, может, думаешь, что я против тебя что-то имею? — продолжал Борис. — Нет, Лева! В прошлом году, когда мы вместе начинали учиться в этой школе, я от тебя услышал то, чего раньше от ребят не слыхал, — ты о принципиальности сказал. И я сначала полюбил тебя за это.
— А ребята меня за это невзлюбили! — живо отозвался Рубин.
— Нет, не за это!
— Нет, за это! За то, что хорошо учусь, что добросовестно выполняю все уроки, за то, что… И еще неизвестно, кто из нас настоящий комсомолец! Главная задача комсомольца все-таки прежде всего хорошо учиться!.. А класс за мною не пошел! И еще смеются!..
— А разве ты один хорошо учишься? — спросил Борис. — Что же ты думаешь: ребята вообще не любят хороших учеников? Так, что ли? Ребята понимают, кто и почему учится!
— А я что ж?.. Я для чего учусь? — в свою очередь спросил Рубин.
