Теперь Борис чувствовал в себе совершенно другое, обратное. То, что постепенно зрело в нем в течение прошлого года, теперь укреплялось, принимало окончательные формы. В нем пробудилось искреннее и горячее желание помочь школе, помочь учителю. Не нужно было теперь подгонять и подстегивать его и в учении — в самом процессе познания он стал находить интерес. Борису начали нравиться все предметы, которые проходили в школе. На первый, поверхностный взгляд они были прозаичны, они грозили тройками и двойками. Но в каждом в конце концов обнаруживалось что-то большое и увлекательное. И литература, представлявшаяся еще в прошлом году таким безнадежным, неодолимым препятствием, оказалась совсем уж не такой трудной, и химия не такой скучной, и психология не вызывала того пренебрежения, как вначале. А учитель, маленький и невзрачный «Рябчик», как ребята прозвали Ивана Петровича Рябцева, как будто бы интереснее стал преподавать психологию. С его слов Борис записал себе в блокнот цитату из Шиллера:
И гимнастика… Только теперь Борис начинал понимать всю ее ценность. Сначала было очень трудно, — после раздолья футбольного поля приходилось ломать характер, все навыки и привычки. Здесь не побежишь, не увлечешься, не забудешься: все рассчитано, все включено в расписание, в трудовой режим. Там — размах, страсть, азарт, здесь — никакого размаха и никакой страсти, выдержка и точность. Каждая ошибка здесь видна, как в диктанте, и каждая ошибка снижает балл. Бороться приходится за десятые, за сотые доли балла, приходится следить за кистью руки, за носком, за коленкой и каждый мускул держать в напряжении. И правильно говорит Александр Михайлович: «Требования гимнастики превращаются в навыки и переносятся на учебу».
Вот Борис получил письмо из Гремячева. Любашка, дочь дяди Максима, писала, что они с Ирой Векшиной решили заняться теперь вопросом окоренения яблонь и спрашивали, не может ли он, Борис, указать им литературу по этому вопросу и особенно разузнать все, что можно, о «ростовых веществах», стимуляторах роста. Борис не допускал, чтобы Любашка, пустая болтушка, додумалась до этих вопросов. Ясно, что за письмом стояла Ира Векшина, и Борис ясно увидел перед собой ее широко открытые, пытливые глаза. Правда, они не вызывали теперь в нем никакого волнения, но дружеское воспоминание о Гремячеве осталось, и Борис решил помочь девушкам. Он решил поговорить о стимуляторах роста с Анной Дмитриевной, учительницей биологии.
— Вот вам и тема для практической работы! — вместо ответа сказала Анна Дмитриевна. — Выяснить, как влияют на рост и окоренение черенков, ну, скажем, бирючины, различные стимуляторы. Какие? Слабый раствор марганцевого калия. Сок алоэ. И витамин бе-прим. В четвертом горшочке у вас будет контрольный экземпляр.
— Без стимуляторов?
— Да, без стимуляторов. А как вы получите витамин бе-прим?
— Не знаю.
— Возьмите одно-два зернышка овса и положите их под черенок. При прорастании зерна овса выделяют витамин бе-прим.
— Интересно! — Борис улыбнулся, представляя, как он напишет в Гремячево об этом необычном и таком простом стимуляторе.
Анна Дмитриевна рассказала о работах Мичурина по окоренению и предложила Борису самому покопаться в сочинениях великого преобразователя природы и найти нужные статьи. И вот Борис ищет и находит статью «Способы окоренения отростков». Интересно, какое впечатление произведет эта статья в Гремячеве?
Борис прочитал письмо из Гремячева на классном собрании и предложил собрать библиотечку и послать ее в гремячевскую школу. Ребята охотно согласились, но Сухоручко подошел потом к Борису и сказал:
— Ну что?.. Я говорил, ты влюбился. Только я не думал, что ты деревенскую выберешь!
Ничего не ответил на это Борис. Связь с Гремячевым, как и дружба с девочками, привлекали тем же самым — как бы расшевелить ребят! Ему очень хотелось, чтобы жизнь его класса, комсомольской организации кипела ключом, чтобы ребята были чем-то заняты, что-то решали, о чем-то спорили. Ему теперь мало было просто учиться, мало было самому заниматься тем или иным делом. Теперь все, что возникало перед ним в жизни, он как бы примерял к своему коллективу, к своим ребятам, комсомольцам: а нельзя ли тут найти что-нибудь интересное, нельзя ли к этому привлечь класс? А Сухоручко повертывал все это на какой-то нехороший, пошлый лад. Противно!
Сославшись на то, что ему плохо видно, Борис попросил у Полины Антоновны разрешения пересесть на другую парту, — сидеть с Сухоручко он больше не хотел.
Борис брался за многое, бросался в разные, казалось бы, совсем разные стороны, но все сводилось к одному — к стремлению понять, уяснить различные вопросы, найти ответы на них и связать все это во что-то одно, слитное, свое.
Ему хотелось все знать, все видеть, все испытать.
