Теперь и Полина Антоновна почувствовала в классе газету. Читая ее очередной номер, она иной раз впервые узнавала из статей и заметок о том или ином происшествии, о том или ином проступке, — узнавала о том, о чем иначе она и не узнала бы или на что не обратила бы внимания. Теперь же она видела, что затронутый в газете случай фактически уже проработан и возвращаться к нему нет необходимости. Это облегчало ей работу и радовало: на ее глазах разгоралась та искорка, которую она когда-то поддержала, — объединялся и креп коллектив. Видела она и еще одно: как ожил, преобразился Валя Баталин. Он всегда оживлен, глаза сияют, он даже, кажется, стал красивее. Теперь он совсем не тот дичок, которого она приняла в прошлом году! И она даже готова была простить ему охлаждение к математике, которое с недоумением и грустью стала в нем замечать.
Валя сумел сделать даже то, чего раньше он не мог и представить себе, — выступить с докладом о работе газеты на заседании школьного комитета комсомола. Когда он попробовал было отказаться, Борис сказал коротко, но веско:
— Провалишь — влетит!
Доклад Валя не провалил, работа газеты получила на комитете полное одобрение. После этого у Вали возникла новая идея: закрепить дружбу с девочками изданием совместной газеты.
И вдруг что-то с ним случилось: мальчик точно вдруг съежился и погас.
— Валя, что с вами?
— А что, Полина Антоновна?.. Ничего!
Он отворачивается, его глаза не смеют смотреть прямо.
— Валя, что с вами?
— Правда, Полина Антоновна, ничего!
А у самого чуть не слезы на глазах.
Вот и Борис говорит:
— Полина Антоновна! Что-то с нашим редактором случилось.
— Вы с ним говорили?
— Молчит.
— А дома вы у него были?
— Дома у них ничего не разберешь, Полина Антоновна!
Пришлось разбираться самой.
Полина Антоновна вызвала мать Вали. Она пришла, как всегда, аккуратно, в назначенный срок. И, как всегда, Полине Антоновне бросилось в глаза странное несоответствие между ее пышными белокурыми волосами, ее моложавой и приятной внешностью и выражением усталости и уныния в ее глазах. Только теперь это выражение было еще сильнее, еще заметнее.
— Александра Михайловна, что с Валей? — спросила Полина Антоновна.
Александра Михайловна промолчала, опустив глаза, и вдруг часто заморгала, заморгала и заплакала.
— Все у нас кончилось, Полина Антоновна!..
— То есть как это кончилось?
— Кончилось! — повторила Александра Михайловна, стараясь унять непослушные слезы.
Комкая платок в руках, она рассказала, что муж ее встретил, видите ли, какую-то идеальную девушку, ну и…
— Ну и… дело известное, Полина Антоновна! Я стара стала, плоха, никуда не годна. А что прожито, что пережито, то забыто. Все, как полагается! А одна война чего мне стоила, эвакуация!.. Всё по рынкам да по очередям. Жить-то как ведь трудно было! А у меня на руках Валюшка и старуха мать парализованная. Да и после войны… Жизнь тоже не сразу наладилась. Очереди, рынки, кухня, посуда, стирка. Знаете домашнее дело? Медалей за него не дают, а вздохнуть некогда. Мать-то, правда, померла, да все равно: муж, сын. Их тоже нужно накормить, обшить и создать обстановку, чтобы они могли жить и своими делами заниматься. Так и прошло, пролетело время, и вот уж — и отстала, и обмещанилась… А может, и вправду отстала и обмещанилась!..
Полина Антоновна смотрела на эту женщину, подводящую невеселый итог жизни, в которой она взяла на себя подсобную роль. Она жила по инерции, не думая ни о себе, ни о своем будущем. И вот — катастрофа! Женщина оглядывается на свою обедненную, ограниченную жизнь и размышляет над нею. А старость не за горами…
— Я вас понимаю, Александра Михайловна, но… Но посмотрите, как это сказалось на мальчике!
— А что я могу сделать? Разве это зависит от меня?
— Тогда я буду говорить с отцом! — решает Полина Антоновна.
Но с отцом разговор был еще короче.
— А что вам дает право вмешиваться в нашу личную жизнь?
У него большой горбатый нос, острые скулы, плотно обтянутые кожей, лоб с большими залысинами и холодные, недружелюбные, с красными прожилками глаза.
Полина Антоновна смотрит в эти глаза и чувствует, что перед нею человек, менее всего склонный думать о других.
— Это право дает мне мой педагогический долг! — твердо и спокойно говорит она.
— Не чересчур ли широко вы понимаете свой педагогический долг? — иронически спрашивает отец Вали.
— Думаю, что нет. А вот, по-моему, вы чересчур узко понимаете свой родительский долг! — выдерживая его недружелюбно-иронический взгляд, отвечает Полина Антоновна. — Я очень прошу вас подумать о сыне.
Он молчит. Так из этого разговора ничего определенного не получилось, каждый остался при своем.
Полина Антоновна долго думала: говорить ли ей с Валей и как говорить? Она решила избавить его от непосильной тяжести признаний и прямо сказала ему:
