«Мне очень жаль маму. Я давно не видел ее улыбки, красиво обнажающей ровный ряд зубов. Ее глаза полны горя и безнадежности. Ей ничего не мило… Она не плачет, но плакать ей хочется, и я удивляюсь, как только она может так крепиться.
Да, чтобы чувствовать себя независимой от мужа, нужно, оказывается, иметь деньги! Деньги — только они связывают двух людей, между которыми утеряно все, что сближало их духовно. Вот, оказывается, как еще бывает в жизни! Гнусно! Как обидно, что деньги имеют у нас еще такую власть над человеком, и как хорошо будет при коммунизме, когда не будет денег. Чудесная, чистая тогда будет жизнь! Проклятые черты моего характера! Я не люблю встречать и провожать, так как совсем не знаю, что нужно при этом говорить и что изображать на лице. Во все проявления чувства у меня вплетается мысль: «А для чего это? Как это глупо, нелогично и неестественно!» и т. д. Из всего этого рождается раздражение. Я не знаю, как это обнять, поцеловать, сказать что-нибудь ласковое.
Не умею я быть ласковым и с мамой. Мне очень тяжело от сознания невыполненного долга перед нею, но ничего не могу поделать с собою. Опять я думаю о молчании, многие годы царившем в нашем доме. Оно изгрызло душу матери, оно приглушило мои чувства. В семье у нас не было проявления ласки, не было разговоров о любви. И сейчас, когда я вижу, что матери нужно, чтобы ее любили, чтобы ее приласкали, я чувствую, что не могу этого сделать, — не умею, не научен той же матерью. Я вспоминаю… Я не злопамятный и не хочу быть злопамятным, но почему-то я не могу забыть, как она бывала совершенно равнодушной, когда я показывал ей монеты, которые коллекционировал, рассказывал об иероглифах и Лобачевском.
Но чувства не заглушены во мне до конца. Я хочу любви, и я хочу любить. В мечтах своих я ищу кого-то, кто понимал бы меня и сочувствовал, кому я мог бы излить все-все, накопившееся на душе. Но все это — внутри, во мне…
Хочется бежать из дому».
Конфликт с Васей Трошкиным начался с пустяка. На перемене ребята расшалились, кто-то толкнул Васю, он пошатнулся и задел стоящий на окне горшок с геранью. Горшок упал и разбился.
— Кто это сделал? — раздался голос неизвестно откуда взявшегося дежурного учителя.
Вася Трошкин, растерянно стоявший над разбитым горшком, не задумываясь, ответил:
— Я!
— Ну что ж, Вася? — говорила потом ему Полина Антоновна. — Придется с мамой разговаривать. Так нельзя. Цветок — материальная ценность. Другие мальчики приносят их, чтобы озеленить школу, а вы…
— Не нужно! Полина Антоновна! Не говорите маме! — чуть не плача, взмолился Вася. — А цветок я другой принесу. Честное слово, принесу!
Он с такой мольбой смотрел на Полину Антоновну и у него при этом так по-детски вздрагивала верхняя губа, что Полине Антоновне стало жаль его.
— Хорошо! — согласилась она.
Но прошел день, другой, а цветка нет.
— Когда же вы принесете цветок, Вася?
— Завтра принесу, Полина Антоновна…
И опять не принес.
— Я забыл, Полина Антоновна! Честное слово… Вечером обязательно принесу. Приду на кружок и принесу.
