— Поучать любит, а сам…
— А почему у нас комсомольцы примера не подают?
— А почему в комсомол мало вовлекают?
— Подождите, подождите! Ребята! Берите слово! — стараясь перекричать всех, взывал растерявшийся Витя Уваров, председатель собрания.
Сло́ва никто не брал, но крики не утихали. Среди этого шума вдруг поднялся Сухоручко.
— «Ученик совершил… ученик нарушил…» Ты же о товарище говоришь! Как можно?
— А кто же совершил? — обороняясь, спросил Рубин.
— Саша Прудкин совершил! Саша Прудкин нарушил! А не просто — «ученик».
— Правильно, Эдька! — поддержал его Борис. — Мы вот говорим: «Сухоручко! Сухоручко!» А знаешь что? Как товарищ он, может быть, лучше, чем ты! — сказал он, обращаясь к Рубину.
Все опять страшно зашумели, и Витя Уваров в отчаянии поднял над головою обе руки.
— Ребята, тише! Давайте по порядку!
Но порядок устанавливался с трудом. Видно было, что слова Рубина чем-то действительно очень растревожили ребят. И они говорили и говорили, может быть, в первый раз так откровенно и смело!
Когда Рубин после этого собрания пришел домой, мать ахнула.
— Лева! Что с тобой?
— Ничего…
— Что случилось?
— Ничего!
— На тебе лица нет!
— Я сказал — ничего!
Не удостоив мать больше ни словом, Рубин поехал в музыкальную школу, а вернувшись оттуда, сел за уроки.
Усилием воли он подавил в себе мысли о только что пережитом и, как всегда, отлично сделал уроки — все, от начала до конца. И только когда он разделся и лег, чувства, которые он целый день сдерживал в себе, нашли наконец выход, и Рубин со стоном закусил подушку.
Умом он понимал, что сердиться на ребят невозможно. Но в то же время из глубины души поднималась такая буря протеста, в которой совершенно терялся трезвый, но слишком слабый сейчас голос разума.
«К носу гирьку нужно привесить, чтобы не задирался».
«Как секретарь плохо работает, только жалуется, что ему не помогают. А сам подходит сухо, с закрытой душой. Вовремя не говорит как товарищу, а бережет до собрания и начнет крыть, чтобы свою руководящую роль показать».
«Очень искусственный. Что он думает — не поймешь».
«Ученик отвечает, ошибся в чем-нибудь, не так выразился, а он усмехается. Главное — не смеется открыто, а усмехается…»
Одна за другой вспоминались Рубину эти безжалостные в своей прямоте реплики, обрушившиеся на него, словно лавина, и голоса ребят, узнанные и неузнанные, и среди них громче всех звучал задиристый голос Васи Трошкина. Потом выплывало лицо Сухоручко с его прямым вопросом: «Ты же о товарище говоришь! Как можно?» И слова Бориса Кострова о том же. Но к Борису Рубин относился несколько по-особенному: он считался с ним и, в глубине души побаиваясь его, думал привлечь на свою сторону. Поэтому раздражение, поднимавшееся в сердце Рубина, искало того, на кем бы оно могло сосредоточиться — на Васе ли Трошкине, зловредном Вирусе, уж сколько раз проявлявшем свое непочтение к нему, Рубину, «политическому руководителю класса», или на Игоре, или, пожалуй, больше всего на Полине Антоновне. Ее неотступный глаз преследует его на каждом шагу и не дает ему развернуться и показать себя.
Это она своим постоянным вмешательством лишила его привычных похвал и создала тем самым возможность такого явного бунта против него, Рубина, и его авторитета.
И это несомненно она настроила против него и Вадима Татарникова, который воображает, что он уж очень хороший секретарь!..
Так, в бессоннице и едких думах, определился у Рубина главный вывод, который он сделал для себя из всего совершившегося: «Ладно! Посмотрим, как вы будете без Рубина обходиться!»
Вывод этот был злой и неискренний. В самой глубине своей души Рубин все-таки никак не мог допустить, что без него могут обойтись и кем-то его заменить. Да и кем?
Феликс?.. Лапша, безликая личность.
Витя Уваров?.. Куда ему! Со стенгазетой и то не справляется.
Вирус?.. Рост небольшой, а шуму много. Но — трус. Сам лезет в драку, а трус. И учится плохо.
Игорь?.. Молодой комсомолец, только что принят и невыдержанный, много о себе думает.
И так опять оказывалось, как у Собакевича, все окрашенным в одну краску: этот — дурак, тот — подхалим, а третий никуда не годится. Заменять его, Рубина, было некем.
Оставался Борис. Против Бориса он ничего выдвинуть не мог.
Но против Бориса было другое — успеваемость. Хотя и лучше он стал учиться, все-таки до него, до Льва Рубина, далеко! А руководитель комсомольской организации должен быть примером. На это и рассчитывал Рубин.
Когда он на другой день пришел в школу, под глазами у него обозначились синие полукружия и на лице еще больше была заметна печать утомленности. Но он был, как всегда, выдержан, подтянут и получил две пятерки подряд — по химии и по истории. На большой перемене он подошел к Полине Антоновне и, посматривая на нее исподлобья недружелюбными глазами, сказал, что он думает собрать комсомольское собрание.
— Очень хорошо! — согласилась Полина Антоновна. — После такого события — обязательно!
А на комсомольском собрании Рубин вместо всякого разбора задач, вставших перед классом, выступил с неожиданной для всех просьбой об освобождении его от обязанности секретаря.
