— Самое время! — не выдержав, вмешалась Полина Антоновна. — Лева! Класс оказался в таком положении, а вы…
— Вот потому я и ставлю этот вопрос, что класс оказался в таком положении! — не поднимая глаз, ответил Рубин. — Значит, руководство мое было плохое, авторитета среди ребят я не сумел завоевать… Вот и прошу…
— Значит, руководил плохо, а теперь бежать? — спросил Борис. — Не беспокойся! Нужно будет, мы сами тебя снимем.
— И еще в личное дело запишем! — подсказал Витя Уваров. — А сейчас не о том разговор.
— Да что ты его уговариваешь? — выкрикнул Вася Трошкин. — Не хочет — пусть выкатывается, мы другого выберем.
— А на что нам это нужно? — возразил Борис. — Снимать да выбирать. Сейчас работать нужно, класс нужно вытягивать. Помните, что директор сказал?
— Он сказал: мы еще должны завоевать свое право дежурить в следующий раз, — закончил за него Игорь Воронов. — Значит, мы должны его завоевать! А если так… Тогда, значит, Трошкин прав — Рубина снимать нужно. Не сумеет он поднять ребят. Он карьерист, он о себе только думает.
Рубин побледнел. Для него было совершенно неожиданно все. И теперь было ясно, что спасение для него сейчас в обратном: доказать, что он не карьерист, что он думает совсем не о себе, а о классе.
Собрав все силы, Рубин посмотрел на притихших комсомольцев и сказал:
— Вы как хотите, ребята, а это неверно. У меня вне школы ничего нет. Я все силы отдаю классу… как умею! Плохо — снимайте и выбирайте другого. А доверяете — давайте работать и вытягивать класс. Это Борис правильно сказал, в этом сейчас самое главное. И прежде всего должны мобилизовать себя на это комсомольцы, должны показать свою авангардную роль. Нам дежурить через две недели. Чтобы за это время у нас не было ни одной двойки. Чтобы у нас не было никаких происшествий, никаких замечаний чтобы не было. Проведем соревнование на чистоту, чтобы в классе — ни одной бумажки! Что еще?.. Стенная газета чтобы в этом приняла участие. Уваров подает тут разные реплики, а сам работает, как… Никак он не работает! От праздника до праздника, юбилейная газета у нас получается. А она должна быть боевой и принципиальной!
Полина Антоновна, сидя на задней парте, внимательно следила за ходом дела, готовая вмешаться, как только в этом будет необходимость. Но необходимости не было. Полина Антоновна отмечала горячность Васи Трошкина, прямолинейную принципиальность Игоря Воронова и думала над позицией Бориса Кострова. Но раньше всего ее заинтересовал внезапный перелом в настроении Рубина. Он кончил теперь тем, с чего должен был начать: что нужно делать, чтобы еще лучше организовать класс, чтобы снять позор, который лег на него. И комсомольцы стали понемногу откликаться на эту программу, сначала с настороженностью, с неостывшей, может быть, еще враждебностью, потом все более и более искренне и по существу. Они поднимались, и каждый предлагал что-то свое, какое-то мероприятие, лишь бы на ближайшее время поднять успеваемость, предотвратить возможность каких бы то ни было происшествий и обеспечить себе право на следующее дежурство.
— Чтобы все было — во! Как колокольчик! — услышала Полина Антоновна на лестнице возбужденный голос Васи Трошкина, когда ребята после собрания побежали домой.
Но Вася первый же после этого получил двойку по физике, и все ребята набросились на него, как коршуны.
Зато Борис как раз в это время отличился по литературе.
После полученной за «Евгения Онегина» двойки он дал себе слово литературу выправить. Ведь нельзя же сказать, что он не любил ее — не предмет, а самую литературу. Да и предмет. Он недолюбливал Владимира Семеновича, но преподавание его начинало Борису нравиться. Новым для него, да и для всех ребят было стремление Владимира Семеновича связать преподавание с экскурсиями в Третьяковскую галерею и даже с музыкой. Так, например, очень хорошо прошел вечер «Пушкин в музыке». Привлекла ребят и такая форма работы, как писание рецензий на сочинения товарищей.
Теперь, садясь за уроки, Борис начинал с литературы и не брался ни за что другое, пока не сделает по литературе все, что нужно. Так он проработал «Бориса Годунова», «Медного Всадника», и когда пришлось писать домашнее сочинение, Борис получил за него четыре.
Потом перешли к Лермонтову. Уже в мастерском чтении его лирики и в объяснениях Владимира Семеновича вставал образ мятежного певца, образ борца, в котором бродили могучие, ищущие применения силы, и его тяжелый разлад со своим мрачным временем.
«Печально я гляжу на наше поколенье…»
