Он долго и напряженно думал о том, как расчленить все эти вопросы, важные и каждый в отдельности, сам по себе, и в то же время связанные между собою. Но чем больше он думал об этом, тем больше понимал невозможность ограничиться чем-то одним. И в медицине врачи за болезнью отдельного органа видят весь организм в целом. А разве это не относится еще в большей степени к педагогике? Человек не воспитывается по частям. Конечно, у одних учеников может страдать память или внимание, у других нужно воспитывать волю. Но когда речь идет о главном, определяющем, когда ставишь вопрос о формировании человека, о его путях и возможностях, разве не нужно тогда говорить о личности?
И именно так — о целостной личности, о ее общем облике и стержне, о ее стремлениях и побуждениях, единстве и организованности начал говорить Алексей Дмитриевич перед юношами, заполнившими актовый зал школы:
— Я помню случай…
…Это было под Тулой… В осажденный и почти отрезанный город, защищавший подступы к Москве, нужно было доставить снаряды. Батальонный комиссар с черной квадратной бородкой решил сам сопровождать колонну машин, груженных снарядами.
Все шло хорошо. Но под самым городом по шоссе уже нельзя было проехать. Путь в город был один — полем, по узкой, шириною в четыреста метров, горловине, под огнем неприятеля.
Батальонный комиссар пропускал в эту горловину машины, одну за другой. С последней поехал сам. И вот по пути он заметил стоящие среди поля две свои подбитые машины.
Две машины из нескольких десятков — это было совсем немного, вполне приемлемый и естественный, казалось бы, в таких условиях процент потерь. Но ни с какими процентами мириться никто не хотел. Одна машина — это пять залпов артиллерийской батареи, две машины — десять залпов. Разве с этим могла мириться совесть?
Начальник эшелона, старший лейтенант, решил сам пробраться к разбитым машинам и узнать, в чем дело.
«Узнать?.. А дальше что?.. Чем вы можете помочь шоферам, если они живы?» — спросил батальонный комиссар.
«Узнаю, а там видно будет. Что нужно, то и сделаем. Вернусь — доложу».
«А если не вернетесь? Пустой риск и трата времени! — решил батальонный комиссар. — Занимайтесь своим делом, сдавайте груз. А к машинам нужно послать сведущих людей».
Тогда к нему подошел механик, парторг роты, приземистый человек с детски-наивными голубыми глазами. Но наивность эта была обманчива — батальонный комиссар знал его как отличного коммуниста.
«Разрешите мне идти, товарищ батальонный комиссар!» — Голубые глаза механика спокойно и внимательно смотрели на комиссара. Тот стал было объяснять значение операции.
«Что тут толковать, товарищ батальонный комиссар!.. Тула!» — коротко ответил механик.
Механик подобрал себе одного товарища, тоже коммуниста, и они поползли к подбитым машинам. Вместе с шоферами этих машин ночью, под носом у врага, они перегрузили все снаряды на одну, менее пострадавшую машину, после чего механик приполз с докладом:
«Тягач нужен, товарищ батальонный комиссар!»
Механик получил в свое распоряжение тягач и отправился на нем опять во тьму, в поле, к машинам.
Батальонный комиссар с волнением, поминутно поглядывая на часы, ожидал возвращения механика и его товарищей. Кругом — и вдали и где-то совсем близко — раздавалась стрельба. Комиссар всматривался в темноту, прислушиваясь к каждому шороху, стараясь угадать, что происходит там, во тьме осенней ночи.
И вдруг темноту рассек свет — яркий, ослепительный свет ракеты. Батальонный комиссар увидел силуэты движущихся тягача и машины. Фашисты открыли по ним огонь — затрещали автоматы, пулеметы, потом послышались разрывы мин. Но машины продолжали двигаться. Они привезли весь груз — драгоценный груз для десяти залпов батареи. И люди были целы — все, кроме одного: механик с голубыми глазами уже не мог доложить о выполнении задания. Он неподвижно лежал на ящиках, цепко держась за них скрюченными пальцами, точно защищал их своим телом…
— А кто может сказать, что перед любым из вас не встанет такая же задача? — задал вопрос директор, рассказав об этом случае под Тулой. — Кто может предвидеть будущее? Каждый из вас может с глазу на глаз оказаться перед таким требованием жизни, когда все силы души человеческой проходят поверку: что ты есть, кто ты есть и что ты значишь? Это не означает, что каждый должен бросаться в огонь или закрывать грудью неприятельский пулемет. Но в любой обстановке — в жизни, в труде, в творчестве — от человека может потребоваться высшее напряжение всех его сил, высшее — до самозабвения. Это и есть подвиг! «В жизни всегда есть место подвигам», — говорил Горький. Мы это можем выразить иначе: каждый человек живет для подвига, должен быть готов к нему, и достоин жалости тот, кто не сможет подняться до подвига!
