Аля убежала вниз. Спрятав теодолит и хронометр в ящики, укрыв их брезентом, привалив камнями, Тишкин и Григорий Анисимович тоже пошли к палатке, с трудом преодолевая сопротивление ветра, который стал теперь особенно порывистым. Он едва не валил с ног. И при всем том воздух оставался совершенно прозрачным, звезды казались близкими-близкими, и их высыпало столько, словно все они, сколько их ни есть во Вселенной, собрались в эту ночь над Становым хребтом. За многие годы своих экспедиционных скитаний Григорий Анисимович ни разу еще не сталкивался с таким удивительным явлением природы.
Наконец они тоже забрались в палатку, изнутри хорошенько привалили камнями ее борта. И хотя снаружи по-прежнему раздавался вой ветра, а временами и грохот обвалов, тут, за брезентовыми стенками, быстро согрелись и отдохнули.
Тишкин после первой же кружки крепкого чая вопросительно взглянул на Григория Анисимовича:
— Вы очень устали?
— Я? — удивился Григорий Анисимович.
Тишкин продолжал:
— Давайте выложим возле тура каменную стенку. Пусть невысокую! Хоть сколько-нибудь отгородимся от ветра и попробуем наблюдать…
Григорий Анисимович взглянул на него с нескрываемым восхищением: так вот, оказывается, из-за чего Тишкин прервал работу! Вовсе не из-за того, что замерзли пальцы: инструмент вздрагивал под порывами ветра. Звезды «плясали» в трубе!
— Хорошо, — сказал он. — Хорошо!.
Они решили, что Аля пока не пойдет с ними, а останется в палатке и будет поддерживать в печурке огонь.
Когда они выбрались наружу, ветер с яростью набросился на них. Он стал еще более резок и холоден, чем прежде, и мгновенно выдул из их одежды тепло. Колючие ледяные кристаллики стегали по лицу, по глазам.
Пригнувшись, цепляясь руками за выступы скал, поддерживая друг друга, они поднялись на вершину Гольца и, выбирая большие плоские камни, начали выкладывать возле тура защитный барьер.
Это была очень нелегкая работа, им казалось, что длилась она до бесконечности долго. Каждое движение требовало громадного физического усилия: против ветра — чтобы преодолеть его сопротивление, по ветру — чтобы устоять на ногах, не дать себя столкнуть вниз, к подножию Гольца.
Стенку они все же выложили. Невысокую, полукольцом охватывавшую тур. Полностью защитить от ветра она не могла, но ослабляла его самые злые порывы. Укрывшись за этим барьером, можно было даже не кричать во всю мочь, пересиливая рвущиеся в уши свист и рев, а сравнительно спокойно переговариваться.
Они вернулись в палатку, оттерли обмороженные на ветру щеки, выпили по кружке крепкого чая и снова, уже втроем, возвратились на вершину Гольца.
Холод и ветер стали еще злее, но когда части теодолита вынули из ящиков и воедино собрали и установили на туре, взглянув в окуляр зрительной трубы, Тишкин удовлетворенно показал большой палец — работать было можно.
Аля записывала, Григорий Анисимович помогал то ей, то Тишкину. Отсчеты следовали один за другим. Так прошли четверть часа, потом еще столько же…
Первой взмолилась Аля: окоченев от стужи, она уже не могла писать. Карандаш не слушался ее, вместо цифр получались каракули.
Григорий Анисимович взял в свои руки журнал, но тут и сам Тишкин, локтем заслоняя лицо от острых, как стекляшки, снежинок, сквозь вой ветра отрывисто проговорил, что больше «не чувствует инструмента».
Уложив хронометр и теодолит в ящики, они все трое побежали к палатке. Ветер налетел на них, грозя сбросить вниз, в пропасть, туда, где гудела растревоженная непогодой тайга.
Приблизившись к лагерю, они при свете звезд увидели, что палатки нет. Вместо нее на самом краю площадки, уже наполовину свесившись с уступа, белеет полотнище. Они сразу все поняли: ветер оборвал растяжки и завалил палатку набок. Еще немного — и все их имущество будет сброшено вниз!..
Когда палатку подняли, укрепили, затопили печурку и внутри брезентового домика стало теплеть, обессиленно опустившись на спальный мешок, Тишкин сказал:
— Часа на передышку, думаю, хватит. Отогреемся и — наверх… Всего два приема осталось, — добавил он, будто оправдываясь, укрылся с головой телогрейкой и произнес, ни к кому уже не обращаясь: — Посмотреть бы теперь «Лебединое озеро»…
Григорий Анисимович Федосеев, проработав почти тридцать лет в экспедициях на Дальнем Востоке, в Сибири, на Крайнем Севере, стал впоследствии известным писателем. Его романы и повести — «Мы идем по Восточному Саяну», «Смерть меня подождет», «В тисках Джугдыра», «Тропою испытаний», «Злой дух Ямбуя», «Последний костер» — широко известны в нашей стране и за рубежом. С талантом большого художника воспел он труд геодезистов, людей, смысл деятельности которых — создавать опорную сеть для будущей топографической карты.
В повести «Последний костер» он описал и эту ночь на вершине Станового хребта, где в героическом единоборстве столкнулись, в общем-то, самые обычные участники рядовой астрономо-геодезической экспедиции и ледяной ураганный ветер.
