На фотоплане кипрегель — подзорная труба, увеличивающая в тридцать–сорок раз. У этой трубы вместо подставки — линейка со скошенным краем. Кипрегель можно куда угодно передвинуть, но всякий раз скошенный край линейки будет смотреть в ту же сторону, что и труба.
Чистовский наклонился к окуляру кипрегеля. Метрах в ста от этого места, у бровки оврага, стоял парнишка лет шестнадцати — рабочий топографической партии. Он держал дальномерную рейку — доску, раскрашенную черными и белыми прямоугольниками. На нее-то и смотрел Чистовский в трубу.
Но вот он оторвался от окуляра, махнул рукой своему помощнику: «Иди дальше!» — и начал было карандашом рисовать на фотоплане цепочку зубчиков, условным знаком обозначая овраг, как вдруг его карандаш замер.
Откуда-то сзади доносились свистки. Это определенно были взволнованные голоса ласточек — очень громкие и в то же время растерянно-жалобные.
Чистовский любил ласточек — стремительных и полезных птиц. В поселках они строят гнезда под карнизами домов, в таком месте, куда кошке не подобраться. Люди никогда не обидят ласточку. Что же там у них происходит?
Он взглянул в сторону оврага. Реечник не прошел еще и половины расстояния до края поля, где должен был теперь стать. Молодой парень, а ходит так неторопливо, словно при всяком шаге обдумывает, куда ставить то левую, то правую ногу. Боится оступиться на ровном месте? Что ж, бывают и такие характеры…
Птичьи голоса стали еще громче, настойчивей. Чистовский оглянулся на домики совхозного поселка. Так и есть: возле одного из них действительно суетятся ласточки. Они то налетают на него, то отдаляются, словно их что-то отпугивает и в то же время неудержимо притягивает.
Что же случилось? Подойти посмотреть? Обязательно! Однако — стоп. Рейка уже на краю поля.
Чистовский склонился к кипрегелю, повращал боковой винт, наводя на резкость. Дальномерные нити зрительной трубы отсекли на рейке два метра и тридцать семь сантиметров — значит, расстояние до того места, где стоит парень, двести тридцать семь метров. Не овраг, а овражище.
Он приложил к фотоплану измерительный циркуль, потом поднес его к масштабной шкале на линейке кипрегеля. За какой-нибудь год овраг продвинулся на девяносто пять с половиной метров! Вообще как быстро меняется местность! Аэросъемку сделали только прошлым летом, а в поселке уже не меньше десятка новых жилых домов, клуб, детская библиотека и магазин, которых на фотоплане нет. Снимать их — для топографа дополнительная работа, а все-таки снимаешь — и радуешься… Но порой и овраги тоже растут. Или бывает, что на фотоплане еще лес, а на местности — голые пни…
Он вдруг вспомнил Цуга Солтановича Агорждакова — реечника, с которым несколько лет назад работал в апшеронской степи[1] возле Майкопа. Этому человеку было уже шестьдесят пять лет, а ходил он быстро, словно летал, и во всей его внешности проглядывало что-то орлиное: узкое коричневое лицо, сухощавый, подтянутый; на седой голове — невысокая баранья шапка…
Однажды там, в апшеронской степи, в жаркий майский день, Чистовский в трубу кипрегеля увидел на склонах отдаленных гор какие-то светлые пятна.
Он спросил:
— В горах еще снег?
Цуг Солтанович ответил с достоинством горца:
— Это, начальник, не снег. Это цветут сады.
— Сады? Кто же их посадил?
— У нас есть обычай: джигит до женитьбы должен привить на корень дикого дерева и вырастить десять груш или яблонь. В здешних лесах много садов. Это сады для всех… Ты знаешь, что по-русски означает — Мыекуопэ?
— Майкоп? — переспросил Чистовский. — Знаю. Столица Адыгейской автономной области.
— Его русские так называют. Мы говорим — Мыекуопэ… Это значит — устье долины яблок.
— А теперь джигиты тоже выращивают по десять фруктовых деревьев? — спросил Чистовский.
— У нас молодые не забывают обычаев отцов, — ответил Цуг Солтанович. — Будем ехать в Апшерон, покажу сады на месте лесов у дороги, посаженные в этом году…
Милый Цуг Солтанович! Человек мудрой и юной души…
Чистовский отметил карандашной точкой место на фотоплане, где только что стояла рейка, махнул парню, чтобы не возвращался, прислушался: от совхозных домов по-прежнему доносился тревожный свист ласточек.
На фотоплане реки, дороги, болота, поля, леса, улицы населенных пунктов и вообще все, что имеется на местности, изображается со всей фотографической точностью. Однако там нет никаких надписей, названий деревень, озер, урочищ; не указаны скорости течения, глубины бродов, породы деревьев в лесу…
Нет на фотоплане и горизонталей, изображающих рельеф.
Правда, их рисуют теперь главным образом в кабинетной тиши цехов камерального производства. Для этого созданы специальные приборы. Но все же неровности земной поверхности настолько разнообразны, что многие из них удается правильно показать на карте лишь после знакомства с ними на местности.
