Теоден хотел сказать что-то, но не решился. Он взглянул на Сарумана, потом на Гандальфа, и было видно, что он колеблется. Но Гандальф не шевельнулся, словно ожидая знака, которого еще не было. Всадники сначала зашептались, одобряя слова Сарумана, но потом притихли, словно зачарованные. Им показалось, что Гандальф никогда не говорил так хорошо с их правителем, а вел себя с ним всегда грубо и надменно. В их сердца прокрался, как тень, великий страх: они словно увидели гибель Рохана, к которой Гандальф толкал их, тогда как Саруман приоткрывал им дверь к спасению.
Молчание нарушил Гимли-Карлик. — Этот колдун ставит все слова вверх ногами, — проворчал он, нащупывая рукоять топора. — На языке Ортанка помощь — это гибель, а спасение — убийство. Но мы пришли сюда не как просители.
— Тихо! — сказал Саруман, и в голосе у него проскользнуло что-то резкое, а в глазах мелькнул красный огонек. — Я не с вами говорю, Гимли, сын Глоина. Далека ваша родина, и не вам мешаться в дела этой страны. Но вы не по своей воле вмешались в них, и я не стану корить вас за ваши деяния — доблестные, несомненно. Но прошу вас, дайте мне говорить с правителем Рохана, моим соседом и когда-то другом.
Он снова обратился к Теодену со сладкой речью, предлагая свой совет и помощь, предлаГя, чтобы Рохан и Изенгард простили друг другу взаимные обиды и совместно шли к еще более прекрасному расцвету, чем раньше. — Хотите ли вы, что-бы между нами был мир? — спросил он.
Теоден продолжал молчать, борясь с гневом или с сомнением. Вместо него заговорил Эомер.
— Послушайте, повелитель! — сказал он. — Вот опасность, против которой нас предостерегали. Неужели мы добились победы только для того, чтобы нас опутал своими чарами старый лжец с медом на раздвоенном языке? Так говорил бы волк с окружившими его собаками, если бы мог говорить. Какую помощь он может оказать вам? Он хочет только уйти от расплаты; но неужели вы вступите в переговоры с этим мастером в предательстве и убийствах? Неужели забудете о храбрецах, павших прошлой ночью?
— Если говорить о ядовитых языках, то что сказать о вашем, юный змей?
— произнес Саруман с гневом, явным уже для всех. — Каждому свое, Эомер, сын Эомунда! Ваше дело — отвага в бою. Убивайте тех, кого велит вам убивать ваш господин, но не вмешивайтесь в дела, которые выше вашего разумения. Если вы когда — нибудь станете правителем, то увидите, быть может, что должны выбирать себе друзей осторожно. Дружбой Сарумана и силой Ортанка нельзя пренебрегать легкомысленно, ради мнимых или даже настоящих обид. Вы выиграли битву, но не войну; и выиграли с помощью, на которую нельзя рассчитывать снова. В следующий раз вы можете увидеть Тень Леса у вашей собственной двери: она капризна, и лишена разума, и не любит Людей.
Но, повелитель Рохана, можно ли называть меня убийцей, если отважные воины пали в бою? Я не хотел войны, но вы сами начали ее. И если я — убийца, то и все ваши правители тоже. ибо много войн они вели и многих врагов победили. А потом они заключали мир. Итак, Теоден Могучий, будет ли между нами мир и дружба? Это решать только нам.
— Между нами будет мир, — заговорил наконец Теоден, медленно и хрипло, и некоторые из его Всадников радостно вскрикнули. — Да, между нами будет мир, — твердо повторил он, — когда не станет ни вас, ни всех ваших дел, ни дела вашего Темного Владыки, которому вы хотели предать нас. Вы лжец, Саруман, лжец и совратитель! Вы протягиваете мне руку, а я вижу на ней холодный и жесткий коготь Мордора. Будь вы вдесятеро мудрее, вы и тогда не имели бы права вмешиваться в дела Рохана, не имели бы никаких прав на его богатства. А вы думаете о них и сейчас. Вы не хотели войны, говорите вы? А что вы скажете о сожженных селах и убитых детях? Что скажете о трупах, изрубленных после смерти? Когда вы будете повешены на своем окне, на радость вашим воронам, — тогда я помирюсь с Ортанком, но не раньше. Я не так велик, как мои предки, но лизать вам руки не стану. Обратитесь к кому-нибудь другому. Но боюсь, что ваш голос утратил свои чары.
Всадники взглянули на Теодена, как люди, внезапно вырванные из сна.
Грубым и резким, как карканье старого ворона, показался им его голос после речей Сарумана. Но Саруман был вне себя от ярости; он перегнулся через перила, опаляя Теодена гневным взглядом, и многие подумали, что он похож на змею, готовящуюся ужалить.
— Виселицы и вороны! — прошипел он, и все вздрогнули, услыхав, как внезапно изменился у него голос — Старый глупец! — Весь твой дом — это притон разбойников и пьяниц с их отродьем! Слишком долго они сами уходили от виселицы. Но петля приближается, медленная и безжалостная; повесься на ней сам, если хочешь! — Он овладел собой, и голос у него снова переменился.
