— Последнее скорее всего, если вы приблизитесь к нему легкомысленно, — ответил Гандальф. — Но неизвестно, что он сделает или попытается сделать. К зверю, загнанному в угол, приближаться небезопасно. А у Сарумана есть способности, о которых вы и не догадываетесь. Остерегайтесь его голоса!
Они подошли к подножью Ортанка. Башня была черная, и ее камень блестел, как мокрый, а все грани и углы были такими четкими, словно резец только что покинул их. Вся ярость Энтов не оставила на башне других следов, кроме нескольких крошечных осколков, отбитых у ее основания.
С восточной стороны, между двумя массивными контрфорсами, виднелась большая дверь, а над нею — закрытое ставнями окно, выходившее на решетчатый железный балкон. Дверь была высоко над землей, и к ней вела лестница из двадцати семи широких ступеней, составлявших одно целое с башней. Это был единственный вход туда.
У подножья лестницы Гандальф и Теоден спешились. — Я поднимусь, — сказал кудесник. — Я бывал в Ортанке и знаю, чего нужно бояться.
— Я тоже пойду с вами, — ответил Теоден. — Я стар и не боюсь больше ничего. Я хочу говорить с врагом, причинившим мне столько зла. Со мною пойдет Эомер: он поддержит меня, если я ослабею.
— Как хотите, — сказал Гандальф. — Пусть со мной пойдет Арагорн, а остальные пусть подождут внизу. Они увидят и услышат все, что нужно, если только захотят слушать.
— Нет, — живо возразил Гимли, — мы с Леголасом тоже хотим подойти поближе. Мы — единственные представители наших племен, и мы не хотим отставать.
— Так идемте, — ответил Гэндальф и вместе с Теоденом начал подниматься по ступеням.
Всадники Рохана, не спешиваясь, ждали по обеим сторонам лестницы и тревожно смотрели на мрачную башню. Мерри и Пиппин сели на нижней ступеньке, чувствуя себя бесполезными и беззащитными.
— До ворот полмили, да еще по грязи, — пробормотал Пиппин. — Хорошо бы вернуться туда незамеченными! И зачем только мы пришли? Мы никому не нужны здесь.
Гандальф остановился перед дверью Ортанка и ударил в нее своим жезлом; она глухо зазвенела. — Саруман, Саруман! — громко и повелительно крикнул он. — Выходи, Саруман!
Окно над дверью открылось, но не сразу; в его темном проеме никого не было видно.
— Кто там? — раздался оттуда голос. — Что вам нужно? Теоден вздрогнул.
- Я знаю этот голос, — сказал он, — и проклинаю день, когда впервые внял ему.
— Ступай, Грима, и позови Сарумана, раз ты стал его слу — гой, — крикнул Гандальф. — И не заставляй нас ждать!
Окно захлопнулось. Они ждали. И вдруг заговорил другой голос, негромкий и музыкальный, и в его звуке было очарование. Те, кто слушал этот голос, не остерегаясь, редко потом могли вспомнить слова, произнесенные им; а если и могли, то удивлялись, ибо в самих этих словах не было никакой силы. Они помнили только, что слушать этот голос было наслаждением, что все, им произносимое, казалось мудростью, что он вызывал жажду согласиться с ним. Всякий другой голос казался в сравнении с ним хриплым, всякие другие речи — неразумными; а если они возражали этому голосу, то в сердцах у очарованных им загорался гнев. На некоторых чары действовали, лишь пока этот голос обращался к ним; когда же он говорил с другими, они улыбались, как те, кто разгадал фокус, которому другие удивляются; для многих одного звука этого голоса было уже достаточно, чтобы стать его рабами; и это колдовство сохранялось для них, даже когда они были далеко, и они все время слышали, как он шепчет и приказывает им. Но никто не мог слышать его без волнения; никто не мог противостоять его нашептываниям и приказаниям, не сбросив с себя его власти усилием мысли и воли.
— В чем дело? — кротко спросил этот голос. — Зачем вы нарушаете мой отдых? Неужели вы не оставите меня в покое ни днем, ни ночью? — В его тоне был ласковый упрек мягкого сердца, огорченного незаслуженной обидой.
Они взглянули вверх, пораженные, ибо не слышали, чтобы кто — нибудь вышел; но он уже стоял на балконе, глядя на них сверху вниз: старик в широком плаще, цвет которого все время менялся с каждым его движением. Лицо у него было продолговатое, лоб высокий, глаза глубокие и темные, непроницаемые и важные, взгляд благосклонный и немного усталый. Волосы и борода у него были седые, с темными нитями на висках и у рта.
— Похож и непохож, — пробормотал Гимли.
— Но подойдите же, — продолжал кроткий голос. — Двоих из вас я знаю по имени. Гандальфа я знаю слишком хорошо, чтобы надеяться, что он пришел за помощью или советом. Но вас, Теоден Могучий, повелитель Рохана, я знаю также по вашим благородным деяниям. О, достойный сын Тенгеля Прославленного! Почему вы не пришли ко мне раньше, почему вы не пришли как друг? Я очень желал видеть вас, самого могучего из правителей Запада, особенно теперь, чтобы спасти вас от чужих советов, неразумных и злобных.
Но разве сейчас слишком поздно? Несмотря на обиды, нанесенные мне, обиды, в которых — увы! — участвовали люди Рохана, я все еще хочу спасти вас от гибели, неизбежно угрожающей вам, если вы не сойдете с пути, вами избранного. Ибо, я один еще могу спасти вас.
