Однако, Шелоб не была из породы драконов, и на ее теле не было другого уязвимого места, кроме глаз. Долгие века свирепости только закалили ее шкуру, нараставшую изнутри слой за слоем. Клинок сделал на ней длинный надрез, но что-бы прорубить ее насквозь, понадобился бы лучший из клинков, выкованных Карликами, и рука кого-нибудь из могучих героев древности. Шелоб дрогнула в момент удара, и огромный мешок ее брюха закачался у Сэма над головой, а рана в нем засочилась пенящимся ядом. Потом, растопырив лапы, она стала опускаться, чтобы раздавить врага своей тяжестью. Но она опоздала. Сэм уже вскочил на ноги и, отбросив свой меч, обеими руками охватил рукоятку Жала, держа его острием кверху, прорезая и протыкая эту мерзкую кровлю; и, таким образом, Шелоб, всею мощью своей злобной воли, всей своей силой, более могучей, чем рука любого воителя, сама напоролась на острый клинок. И он вонзался все глубже и глубже, пока она старалась придавить Сэма к земле.
Никогда еще, за всю свою долгую, кровавую жизнь, Шелоб не испытывала ничего подобного. Никакой, даже самый отважный из воинов Гондора, никакой, даже самый дикий из пойманных Орков, не обращался против нее, не вонзал оружия в ее плоть, которую она так берегла и любила. Она вся содрогнулась.
Приподнявшись снова, чтобы оторваться от источника боли, она подогнула свои огромные, вдруг ослабевшие лапы и тяжело, судорожно отпрыгнула назад.
Сэм упал на колени рядом с Фродо; голова у него кружилась от зловония, но руки не выпускали меча. Как сквозь туман, он видел лицо своего друга и силился овладеть собою и отогнать дурноту. Медленно он поднял голову и увидел чудовище в нескольких шагах от себя: оно смотрело на пеги, истекая ядом, капавшим из челюстей, и зеленой слизью, сочащейся из раненого глаза.
Потом оно присело, распластавшись мягким брюхом по земле, и коленчатые лапы у него вздрагивали, когда оно готовилось к новому прыжку, — на этот раз не для игры с сопротивляющейся жертвой, а для того, чтобы убить и растерзать ее.
Сэм тоже пригнулся, глядя на нее и видя в ее глазах свою смерть, но даже не помышляя об отступлении. И тут он услышал внутри себя словно какой — то отдаленный голос; и левой рукой он пошарил у себя на груди и нашел то, что искал: холодную и твердую и настоящую в этом мире страшных призраков звездную склянку Галадриэль.
— Галадриэль! — шепнул он и мысленно услышал голоса Эльфов, странствующих под звездами в его родном Шире, и музыку Эльфов, слышанную вечером в жилище Эльронда. И тогда язык у него развязался, и он, как недавно Фродо, произнес, сам не понимая их, те слова, которые создавали связь между ним и обитателями Лориена. В тот же миг словно исчезли какие-то злые чары, и он снова был самим собою — Сэмвизом из Шира, сыном Хемфаста.
— Ну, иди сюда, скотина! — вскричал он. — Иди, я рассчитаюсь с тобою за то, что ты ранила моего друга! Потом мы пойдем дальше, но сначала я разделаюсь с тобою. Поди сюда, я опять угощу тебя!
И, словно черпая силу в неукротимости его духа, склянка запылала в его руке, как белый факел. Она сияла, как звезда, упавшая с неба, озаряя мрак нестерпимым блеском. Никогда еще Шелоб не видела ничего ужаснее. Свет падал на ее раненую голову, обжигая невыносимой болью, ослепляя один глаз за другим. Она отпрянула, беспорядочно размахивая передними лапами, сжигаемая агонией муки; потом повернулась и, лапа за лапой, поползла в свою темную нору.
Сэм продолжал наступать на нее, хотя его шатало, как пьяного. И Шелоб окончательно испугалась: она вся сжалась и вздрагивала, торопясь уйти от него. Она достигла норы и втиснувшись в нее, оставляя за собою след из желто-зеленой слизи, скрылась во тьме. Сэм успел нанести ей еще один удар по оставшейся лапе. Нанеся его, он упал ничком.
Шелоб исчезла; но погибла ли она в своем логове или же медленно залечила свои раны и снова начала раскидывать гибельные ловушки в дебрях Эфель Дуата, — этого никто не может сказать.
Сэм остался один. Изнемогая от усталости, в сумерках, спускающихся над Неназываемой Страной, он подполз к своему другу.
— Фродо, Фродо! — позвал он, но Фродо не ответил. Когда он вырвался из подземелья и, радуясь свободе, бежал по тропе, Шелоб нагнала его и ужалила в шею. Теперь он лежал, бледный, не шевелясь, ничего не видя и не слыша.
— Фродо, милый Фродо! — повторил Сэм и долго прислушивался к тишине, но напрасно.
Потом, как только мог быстрее, он разрезал паутину, спутывавшую Фродо, и приложил ухо к его груди и губам, но не услышал ни трепета жизни, ни биения сердца. Долго растирал он руки и ноги своего друга, часто дотрагивался до его лба, но они оставались холодными.
— Фродо, друг мой! — вскричал он. — Не оставляйте меня одного здесь!
Это я — Сэм! Не уходите от меня! Очнитесь, Фродо, дорогой мой! Очнитесь же!
