И тогда их руки встретились, нашли друг друга и сомкнулись, хотя они не заметили этого. И они все ждали, не зная чего. Вдруг им показалось, что над гребнем далеких гор поднимается обширный мрак и высится, как волна, готовая залить весь мир, и в ней мелькают молнии, а потом по земле прокатился трепет, и стены Города содрогнулись. Отовсюду послышалось что — то вроде вздоха, и сердца у них опять забились.
— Это похоже на Нуменор, — сказал Фарамир и сам удивился, услышав свои слова.
— На Нуменор? — переспросила Эовия.
— Да, — ответил он. — На тот миг, когда страна Вестернессе погибла, когда мрак черной волной залил ее поля и холмы и надвигался неудержимо. Я часто вижу это во сне.
— Значит, вы думаете, что и на нас надвигается Мрак? — спросила Эовин.
— Мрак Непобедимый? — И она придвинулась ближе к нему.
— Нет, — ответил Фарам. ир, глядя ей в лицо. — Это был только сон. Я не знаю, что происходит, но в сердце у меня проснулись радость и надежда.
Эовин, Эовин, Белый цветок Рохана, в этот миг я не верю, что мрак победит!
— Он наклонился и поцеловал ее в лоб.
Тут вдруг поднялся сильный ветер, и их волосы, золотые и темные, взвеялись и смешались в воздухе. Тень исчезла, солнце засияло снова, воды Андуина заблестели, как серебро, и все люди в Городе запели от радости, льющейся им в сердца неведомо откуда.
Солнце не успело еще отойти далеко от полудня, когда с востока прилетел огромный орел и принес вести о победе Вождей Запада и о гибели Саурона.
Дни, последовавшие за этим, были золотыми, весна и лето встретились и ликовали вместе на полях Гондора. От Кеир Андроса примчались — быстрые гонцы с известиями обо всем происшедшем, и Город стал готовиться к встрече подлинного вождя и правителя. Которому Фарамир охотно уступил власть, признавая за ним большее право. Мерри получил распоряжения и уехал, сопровождая всякие припасы в повозках до Осгилиата, и оттуда — по воде до Кеир Андроса; но Фарамир не уехал, так как теперь, выздоровев, он мог принять на себя власть в Городе — пусть даже ненадолго — и готовился к встрече своего преемника.
Эовин тоже не уехала, хотя ее брат прислал к ней гонца с приглашением приехать на Кормалленское поле. И Фарамир удивился этому, но он был теперь слишком занят и редко виделся с нею; а она оставалась в Доме Исцелений и бродила а саду одна, печальная и бледная, и во всем Городе она одна казалась больной и грустной. И Смотритель встревожился, и сообщил об этом Фарамиру. Фарамир пришел и отыскал ее, и они снова стояли на стенах вместе; и он спросил: — Эовин, почему вы медлите здесь, почему не спешите в Кормаллен, где все радуются и где ваш брат ждет вас?
И она сказала: — Разве вы не знаете, почему?
Но он сказал: — Тому могут быть две причины, но какая из них верная — не знаю.
На это она сказала: — Я не хочу играть в загадки. Говорите прямо.
— Тогда я вам скажу вот что, — ответил он. — Вы не хотите ехать потому, что вас зовет только ваш брат, а видеть сейчас торжество Арагорна вам было бы тяжело. Или, может быть, вы не едете потому, что не еду и я, а вы хотите оставаться со мной. Или, быть может, верны обе эти причины, но вы не можете выбрать между ними. Угадал ли я?
— Я хотела быть любимой, — тихо произнесла она. — Но я не хочу ничьей жалости.
— Я знаю, — ответил он. — Вы хотели, чтобы вас полюбил доблестный Арагорн. Ибо он велик и могуч, а вы жаждали славы, блеска и величия. И вы восхищались им, как может восхищаться великим вождем юный воин. А когда он ответил вам только состраданием, вы не захотели ничего больше, кроме смерти в бою. Посмотрите на меня, Эовин!
Она подняла на него долгий, пристальный взгляд, и Фарамир сказал: — Не презирайте жалости, Эовин: жалость — это дар мягкого сердца. Но я и не предлагаю вам жалости. Я люблю вас. Сначала я сострадал вашей скорби, но теперь, будь вы даже самой счастливой в мире, я все — таки любил бы вас.
Эовин, Эовин, любите ли вы меня?
И тогда сердце у нее изменилось. Или же она наконец поняла это. И зима вдруг окончилась, и солнце засияло над нею.
И она сказала: — Я не буду больше носить оружия, соперничать с могучими рыцарями и радоваться только песням о битвах. Я буду исцелнтельницей, буду любить все, что живет и растет. — Она взглянула на Фарамира. — Я больше не хочу славы и блеска, — добавила она.
Тогда Фарамир засмеялся. — Это хорошо, — сказал он, — потому что я тоже не хочу. Но Белая дева Рохана станет моей женой, если захочет. И если она захочет, то мы уйдем с нею за Реку, и поселимся в прекрасном Итилиене, и превратим его в сад. Все живое будет радоваться, если вы будете жить там.
— Но не будет ли ваш гордый народ смеяться над тем, что вы взяли в жены дикую воительницу с Севера? — спросила она, зарумянившись.
— Пусть смеются, — ответил Фарамир. И он обнял и поцеловал ее, не заботясь о том, что они стоят высоко на стене и что все видят их. А потом они вместе сошли со стен и рука об руку пришли в Дом Исцелений, и Фарамир оказал Смотрителю, что прекрасная Эовин исцелилась полностью.
