Когда я предложила расчесать Тифуру волосы, она потянулась назад, чтобы развязать шнурок, стягивавший длинный хвост, скрытый под верхним платьем. Шнурок запутался и никак не развязывался, Тифуру безжалостно дернула его, и на глазах у нее опять выступили слезы. Она воскликнула:
– Ох, проклятый шнурок! Почему все идет не так, как надо?
Я схватила ее дрожащую руку и прижала к своей щеке. Тифуру приникла ко мне и разрыдалась.
– Мне все известно, – проговорила я. – Отец рассказал. Но это временно…
Я попыталась успокоить Тифуру при помощи доводов, которые привел отец. Он знал, что меня будет расстраивать мысль о подруге, пропадающей на грубом, варварском западе. Пока я расчесывала длинные спутанные волосы Тифуру, она молчала.
– Я не поеду в Цукуси, – наконец хрипло пробормотала девушка.
– О чем ты? – спросила я, внезапно похолодев.
– По дороге туда мне предстоит выйти замуж, – с горечью ответила она. – Мой отец счел, что, если я несколько лет буду прозябать в Цукуси, это напрочь лишит меня видов на будущее. Маловероятно, что там найдется муж для меня, поэтому я останусь в Бидзэне.
– В Бидзэне? – ошарашенно переспросила я. По правде говоря, я ощутила облегчение. Когда Тифуру сказала, что не поедет в Цукуси, я испугалась, что она задумала нечто страшное.
– Тамошний правитель недавно овдовел и подыскивает себе новую жену из столицы. Отец решил, что это лучший выход из положения.
Вечерний воздух был свеж, по небу неслись облака, то и дело заслоняя луну. Яркий лунный свет затмевал звезды, в саду неумолчно трещали и звенели насекомые. Мы сидели на террасе, тесно прильнув друг к другу, и тихо беседовали. Когда мы умолкали, тишину заполняли насекомые, и, прислушавшись к ним, мы различили четыре разных голоса: сверчка-колокольчика
Мы стали рассуждать о предстоящем замужестве Тифуру, и мне стало ясно, что она единственный на свете человек, которому я могу по-настоящему открыть свое сердце.
– По крайней мере, когда закончится срок службы правителя, ты опять вернешься в Мияко, – отважилась заметить я.
Но тогда она уже будет замужней женщиной, а каков окажется мой удел, я не могла и предположить. Судьба Тифуру внезапно бросила густую тень на мое грядущее положение. Глупо, в самом деле, воображать, что все останется как прежде.
Мы обе были в одинаковых белых рубахах, заправленных в темно-рыжие шаровары из шелковой саржи. Тифуру куталась в темно-красную накидку со светлым бирюзово-зеленым подбоем, а я – в бежевую с блекло-розовым подбоем. Моя накидка была старой, ярко-розовая ткань подбоя давно выцвела и приобрела линялый оттенок. Мы попытались представить друг друга замужними дамами. Нам придется остричь волосы на висках и носить не рыжие, а ярко-красные шаровары. Вместо того чтобы донашивать разномастные вещи своих матерей, мы обзаведемся собственным гардеробом из тщательно подобранных нарядов. И мы поклялись друг другу всегда обращать внимание на модные цветовые сочетания, даже если придется влачить жалкое существование в провинции.
Когда Тифуру гостила у нас в прошлый раз, она чернила зубы дурнопахнущим раствором железа, и мне страстно захотелось иметь такой же. Когда Тифуру уехала, я по ее рецепту смешала железные опилки не с уксусом, как делают некоторые, а с саке и, применяя этот состав каждые три дня, добилась того, что зубы приобрели тот же изысканный темный оттенок, что и у подруги.
Весело смеясь, мы сочинили историю о том, как придуманный нами герой посещает дом правителя провинции и соблазняет его красивую молодую жену. А когда опомнились, луна уже висела над западными холмами. Мы тихонько пробрались в дом и легли; ночные насекомые к этому времени умолкли. Я сонно подумала: чувствуют ли эти существа, как скоротечна жизнь? В их жалобном стрекотании мне слышалось прощание с осенью, с затянутой облаками луной, с Тифуру… После отъезда подруги я написала это стихотворение:
