– Меня тревожит Митиканэ. Он тщится доказать, что полон сил, но, боюсь, ему очень нездоровится. Я подслушал, как его лекари обсуждали достоинства чая из коры магнолии. Это наводит меня на мысль, что у него умственное истощение. – Отец зевнул. – Хотя, возможно, просто сказывается напряжение последних недель. Посмотрим, как будут разворачиваться события в ближайшие дни. Я устал. По крайней мере, вопрос о регентстве решен и можно перестать бояться Корэтику.
Я никогда не сказала бы этого отцу, но Корэтика пленял мое воображение. Ему шел двадцать второй год, и, как я слыхала от своих подруг при дворе, он отличался необычайной красотой. И даже некоторые приключения Гэндзи были навеяны рассказами о подвигах племянника регента. Однако Корэтика и впрямь успел нажить много недругов. Он был умен, но не слишком беспокоился о том, какое впечатление производит на окружающих. Несколько лет назад отец Корэтики продвинул его по службе через головы других сородичей, в частности двух дядюшек, и те не забыли оскорбления. Затем, после смерти отца, Корэтику назначили временным регентом. Будь он дипломатичнее, ему, возможно, удалось бы удержаться на этой должности.
Повелительные замашки молодого вельможи отчетливо проявились всего за месяц его пребывания у власти, и людей вроде моего отца это тревожило. Даже во время траура по своему усопшему родителю Корэтика не смог удержаться от издания предписаний, касающихся самых незначительных мелочей придворной жизни, которые, по его мнению, нуждались в улучшении, таких, например, как длина чиновничьих шаровар. Придворные негодовали. Неудивительно, что им не нравилось, когда столь неопытный человек указывал им, как исполнять обязанности. Корэтика, очевидно, понял, что регентство ускользает у него из рук, и предпринял некоторые шаги, чтобы выбить почву из-под ног у соперников – в первую очередь у собственного дяди. И все же мне с трудом верилось, что он действительно нанял монахов, чтобы навести порчу на Митиканэ. Полагаю, будущий регент был чересчур подозрителен.
У меня, как и у отца, тоже имелись опасения насчет Митиканэ, хотя меня беспокоило вовсе не его здоровье. Мое отношение к правому министру было обусловлено тем, что я слышала о нем на протяжении многих лет и сама наблюдала на пирах. Митиканэ был невероятно уродлив: низенького роста, коренастый, с рябым от оспы лицом и сросшимися на переносице густыми бровями, напоминающими длинную гусеницу. Даже на руках у него росли волоски. Хотя и уродец может быть наделен прекрасной душой, как правило, это большая редкость.
В случае Митиканэ наружные черты, как зеркало, отражали личность. Он был человеком властным и расчетливым; окружающие трепетали перед ним. Отец указывал на его верность жене как на свидетельство добродетели. Безусловно, никто не мог обвинить Митиканэ в ветрености, но мне отчего‑то казалось, что он просто использует собственное безразличие к любовным похождениям, чтобы с холодной головой оценивать увлечения других. Я чувствовала, что Митиканэ не столько добродетелен, сколько лицемерен. Отцу так страстно хотелось уважать покровителя, что любовь последнего к китайской поэзии, боюсь, сильно исказила отцовское представление о личности министра.
Существует поговорка: чтобы узнать сына, посмотри на отца, но справедливо и обратное. Первенец Митиканэ имел репутацию изверга. Так, на праздновании юбилея его дедушки Канэиэ он с младшим братом должен был исполнить танец, но вместо этого закатил такую сцену, что все присутствовавшие на церемонии помнят ее по сей день. Кроме того, мальчику, по-видимому, нравилось мучить животных. Поговаривают, что причиной его смерти в возрасте всего лишь одиннадцати лет стало проклятие духа змеи, с которой он живьем содрал кожу.
Могу представить себе ужас матери несчастного ребенка. Может, Митиканэ и был верным мужем, но явно винил жену в том, что она не произвела на свет дочь, которую в дальнейшем можно было бы выдать за императора. Бедняжка рожала одних только сыновей, но все они оказывались чудовищами. В довершение всего у братьев Митиканэ, Митинаги и Мититаки дочери имелись в изобилии. Жена Митиканэ в то время была беременна и, без сомнения, страстно молилась о рождении девочки. В любом случае меня беспокоило, что благополучие моего отца всецело зависит от такого человека.
Тревога отца за здоровье Митиканэ была вполне обоснованной: поздно расцветшая сакура была обречена увянуть всего через неделю. Через три дня после внезапной смерти Митиканэ был назначен новый регент. Власть, вопреки ожиданиям молодого Корэтики, перешла не к нему, а к другому его дяде, Митинаге.
