Но потом не устояла, поддалась на уговоры. Изумленно притихла палата, когда она запела чистым высоким красивым голосом.
А потом рассказала удивительную истории из своей жизни.
Прошло около года, а я так и не смогла забыть ее рассказ. И решила поехать в соседнее село Красное, мне доброжелательно показали дом Прасковьи Самофал. Встретились во дворе маленького скромного домика. Она взглянулана меня умными, ясными глазами и сразу же узнала свою соседку по палате. Даже имя не забыла.
В доме пахло свежим хлебом. Поговорили о том, о сем. Прасковья погоревала об умершем недавно муже, с которым прожила 35 лет. Осталась теперь одна, совсем одна, никого из родных не осталось. Детей Бог не дал, а тут еще
болезни одолели. А лечиться уже надоело.
– Нет, теперь уже никуда не поеду: не на кого оставить дом, – горестно ответила она на вопрос, не собирается ли вновь в больницу, чтобы подлечить ноги.
– И лекарство к тому же нашла. Говорят, хорошее. Козу и курочек ведь не бросишь…
– Расскажите, Прасковья Прокофьевна, еще раз, как вас звали петь в хор Пятницкого!
Она улыбнулась, – видно вспомнила, какое впечатление произвел на меня рассказ тогда, в больнице Охотно принялась говорить:
– Ох, и страшно было, когда началась война! Нас в семье было пятеро детей. Мы, девчата да старики, копали окопы. Натерпелись мы – не рассказать! А в 1943 году послали меня на торфоразработки. Всю жизнь помню те места:
Поселок Майский, около Орехово- Зуево. Хотелось бы снова побывать там, да уж, видно, не придется…
Слушаю уже знакомый рассказ и вижу перед собой девчонку. Чуть не падает от усталости, но не отстает от других. Тихонько плачет по ночам, оттого, что страшно болят руки и спина. Считает дни до отпуска – отпуск давали зимой.
И еще поет эта девчонка каждую свободную минуту. В песнях забывалась и усталость, и грусть по дому.
Как они, девчата, радовались, когда наступила Победа! Кричали и смеялись от счастья. И так же они кричали и плакали в тот день от горя: у кого пришла уже похоронка на отца, брата или на двух братьев. Паша плакала от того,
Что не увидит больше младшего братика, погиб еще в начале войны. И еще – от жалости к маме, которая не может прийти в себя после гибели сына. Поплакали, а потом перепели все песни, которые знали, с ними легче всего можно выразить невысказанное.
… Однажды бригадир принесла билеты на концерт: завтра приезжает хор Пятницгого. Девушки обрадовались, пришли в клуб принаряженные. Паша надела новое ситцевое платье. Прасковья, рссказывая, усмехается, да потому это платье новое, что сшито перед войной, а потом и случая, не было, чтобы его надеть. А пока не начался концерт, запели. Почему запели? Да потому, что только песнями они тогда и жили. Да еще от того что среди них была Паша.
Она, как жаворонок, не смолкала никогда.
– Я первым голосом заводила, а Шура Баранова, подруга, вторила мне. Поем «На городи верба Рясна». Тут подошли приезжие женщины из хора, и мы испуганно замолчали.
– Пойте, девочки, пойте, – ласково улыбнулась одна из них. – Мы вас еще послушаем.
Я осмелела и запела снова, а девчата подхватили. Послушали гости песню, от души похвалили нас. А на другой день меня разыскали в бараке и позвали в клуб. Уговаривали идти к ним петь в хор.
– Нам именно такой голос нужен, как у тебя,– говорили они.– С начальством мы договорились, тебя отпустят.
Вспыхнула от радости Паша, а потом засомневалась, малограмотная я, не сумею как они. А ей говорили, что будут учить ее четыре года, а потом она станет работать у них в хоре, будет петь на всю страну. Ой, как хотелось Паше петь с этими голосистыми красавицами! Видела себя, такую же, как они на сцене.
– Хорошо, – радостно закивала я головой, когда на другой день спросили моего согласия.– Только сама я не поеду: Шуру, мою подружку возьмите тоже.
Чуть усмехнулась красивая певица и согласилась ради меня взять и мою подругу.
Завтра хор уезжает в Москву и Паша с ними… Всю ночь не спала девочка, все думала и думала, как поступить. Хоть и согласилась с радостью, но на душе было неспокойно. Вспомнила: отрез ткани скоро обещали дать, у матери нет юбки, а я в Москву собралась! Смеялась сквозь слезы над своим решением податься в артистки. А наутро решительно отказалась от предложения, немало огорчив свою знакомую из хора.
– Вы так жалели меня, так возмущались, что я не согласилась ехать тогда с артистами. Юбка что ли, меня остановила… Я не рассказала тогда, про маму… как она провожала на войну… моего братика…
Голос у Прасковьи дрогнул. Она долго молчала. Набиралась сил, чтобы продолжить рассказ. Я уже поняла ее и почувствовала себя виноватой. Конечно, не та юбка несчастная не пустила тогда Пашу в знаменитый хор. Война. То страшное ее начало, когда ее мама провожала детей на войну. Я зажала рот рукой и отвернулась, как будто снова рассматриваю фотографии в большой коричневой раме, какие в то время были во всех домах, во всяком случае, в селах.
