Так и повелось.
Вскоре меня пригласили в дом еще одних прихожан, из тех, что жертвовали на строительство повозки, – прибраться в их маленьком саду за скромную плату. Потом подрезать старую яблоню, потом высадить ирисы, то гусениц вывести, то вишню привить, установить майские флаги – цветные флажки с рисунками тушью на военную тему по ткани – перед началом праздника первого дня Лошади, праздника мальчиков. Мне пришлось немало их поставить перед домами гордых родителей, желавших похвастаться своими сыновьями, достигшими семилетнего возраста, а после праздника – убрать их все. Тяжелее всего давалась следовавшая оплата, чем сама работа, – платить воину немыслимо в любых обстоятельствах, и добрые прихожане храма со множеством поклонов подносили мне подарки в обмен на мою, конечно же, безвозмездную помощь – упаковку с благодарственной каллиграфией, внутри которой, кроме того, завернуты несколько медных или бронзовых монет.
Все мы, встречаясь, чувствовали сильное напряжение и неудобство: я – работая у нижестоящих, они – нанимая самурая разобраться с садом, что, уверен, как минимум части из них не слишком было и нужно. Но, видимо, настоятель Экаи повлиял.
Голод отступил. Денег никогда не было больше, чем на следующий день, но на тот день находилась для меня небольшая работа и малый приработок, позволявший мне тянуть дальше.
Утром я работал при храме, во второй половине дня – в городе. С настоятелем Экаи я почти не сталкивался. Наших я уже не искал. Смирился.
Я чудом удерживался на краю – заботой посторонних людей. Им всем я был крайне обязан. Поэтому нужно было жить дальше.
Ящик с деньгами спокойно стоял в моей маленькой комнатке с задней стороны храма, выходившей на кладбище. Зато оттуда открывался замечательный вид на весь Оденматё – крыши, крыши до самой реки, а вон там – темная громада замка, а еще дальше – горы, Фудзи в мерцающей дымке и белые птицы, низко летящие от моря.
Дух мой успокаивался, когда я созерцал все это темнеющими одинокими вечерами.
Сосна прижилась в горшке и жила себе не спеша, как свойственно деревьям. Мне некуда было ее высадить, и обитать в глиняном горшке ей предстояло еще долго. Я унес ее с родимого горного склона, и теперь только на мне ответственность за ее судьбу.
По большому счету, именно чужие вещи и обязательства продолжали меня тянуть по жизни. Ящик с чужими деньгами, сосна, кою я сорвал с насиженного места, меч, слишком драгоценный для меня, работа над священной повозкой для бога приютившего меня квартала и осторожное ожидание непонятного предназначения.
Что за карма ожидала меня в ближайшее время? Не знаю.
Но пока я учился смирению. Заново.
А потом подошло время очередной раздачи рисовых пайков служилым воинам в Замке и усадьбах, чиновникам служб – а прошлая раздача была аж зимой, и вот тут-то город закипел!
Выдачу пайка, разбитую на три части – четверть зимой, четверть в начале лета и остальное после сбора и подсчета урожая, считай, поздней осенью, – ввели совсем недавно, несколько лет назад. Я помню времена, когда было не так. У меня самого-то никогда не было надела – не заслужил, но я помню, как их отбирали у воинов более достойных и переводили их на этот вот рисовый паек. Много тогда было недовольных, многим пришлось учиться жить иначе – на свою-то землю рассчитывать было уже нельзя, а одним рисом сыт не будешь, рис продавать нужно, чтобы были деньги на прочее – одежду, рыбу, лекарства… Вот тут и появлялись рисовые ростовщики, и я уверен, они однажды погубят воинское сословие. Они скупали рис у получивших оплату чиновников и вывозили его прямо со складов Замка на рисовую биржу.
По всему городу тратились огромные суммы, отдавались долги, закупался провиант и одежда, уголь, соль, саке – приказчики из усадеб расторговывались. Бездна работ и забот обрушилась на город, все ремесленники оказались при деле, никто не был свободен, все чинилось, подновлялось, делалось заново.
В эти бурные дни начинался праздник храма Канда. Утро начиналось как обычно, но весь город уже гудел.
И собравшись со средствами, я смог наконец посетить цирюльника.
– О! Господин Исава! – встретил он меня счастливым возгласом. – Ваши дела пошли на поправку!
Он уже все про меня знал, хотя я пришел к нему в первый раз.
– Вы вовремя, – сказал он, поправляя лезвие бритвы. – Скоро начнется.
Он побрил меня, привел прическу в порядок. Тем временем толпа дюжих веселых молодцев выкатила к воротам квартала нашу повозку – а она тяжелая! Среди молодцев я заметил и тех парней в белых кимоно.
– Банда Белого лотоса, – объяснил парикмахер, правя лезвие бритвы. – Они вообще не отсюда, тут только их главарь обитает – Нагасиро. Вон тот длинноволосый кабукимоно.
– Кабукимоно? – повторил я. – Театральное чудовище?
– Ну да. Молодежь. Театральные подражатели, поклонники, прямо живут в театре, носят обноски их реквизита, гуляют с актерами. Любят пошуметь, попугать народ. Но при деньгах всегда, дети богатых родителей, самураев даже. Пришли помочь с повозкой.
– Разве от них не будет неприятностей?
