– Обязательно! Обязательно будут. Но не в святой день же? Да и господин надзиратель здесь. Вот и он сам – наш дзисимбан, квартальный надзиратель, Ёсида Мацувака. Идет со своим копьем, взирает, как сокол, острым глазом!
– Да, вижу его.
– А вот наши носильщики! А вот наши удалые ополченцы-отокодатэ. И пожарные-хикэси пришли! Ну, все, пронесут повозку, как перышко! А я закончил – вам очень лучше стало!
– Благодарю.
Я расплатился и вышел из парикмахерской. Приблизился к повозке.
– Господин Исава! – воскликнул Окасукэ, выныривая из толпы. – Только вас и ждем!
– Меня?
– Прошу, прошу сюда. На повозку.
– Мне кажется, это неудобно…
– Все вполне удобно. Вы собрали эти цветы, и это место – ваше.
Так я и проехал на резной крыше богато украшенной повозки, влекомой под ритмичный напев молодыми людьми из нашего квартала, в ряду таких же огромных и богато разукрашенных повозок, прямо за человеком, размахивающим двумя веерами и громкой песней воодушевлявшим людей, тащивших повозку-микоси по улицам города, через мосты к храму Канда, а потом к Замку – мимо сёгуна, которого не разглядел среди толпы придворных под навесом. Танцы и пляски. Жарко и утомительно. Я в целом мало запомнил из того празднества – поливал цветы, чтобы не завяли и не облетели в самый ответственный момент. Но все обошлось.
Помню, что Сакуратай шел за нами и еще несколькими значительными людьми Оденматё, сам он повозку не тянул – это дело молодых. Помню, уже на обратном пути он передал мне бутылочку саке. Это было первое мое саке за очень долгое время, и я легко захмелел и даже не заметил, как внизу у повозки закипела какая-то драка. Все наши дрались с какими-то пришлыми, аж пыль поднялась. Сакуратай легко, как молодой, спрыгнул с повозки, влился в действо, вынув из-за пояса свою тяжеленную трубку и тут же звонко перетянув ею кого-то по голове. Драка закончилась так же быстро, как и началась. Прибывший Ёсида Мацувака даже не успел никого арестовать. Наши разразились победными выкриками и потащили повозку дальше.
А потом празднество закончилось.
Да! Когда я шел назад в храм по темным переулкам, меня попытались ограбить. Какие-то пьяные ронины вывалились из-за угла, наткнулись на меня и начали громко требовать внимания, уважения, денег и саке. Потом как-то резко все разом заткнулись, оставили меня и по одному утекли туда, откуда вышли.
Я некоторое время стоял пьяный, оглушенный и ошарашенный. Я даже за меч взяться не успел!
Потом я догадался оглянуться и увидел спины удаляющихся восвояси кабукимоно в белых кимоно с Нагасиро во главе: мечи за поясами, мечи на плечах, развязная походка – грозный вид напугает хоть кого. Вот и напугали. А я их поблагодарить даже не мог….
Так началось лето.
И вот, наконец, – баня!
Впервые за полтора месяца я растворился в ее тепле и уюте.
Жизнь налаживалась. Пусть на последние деньги! Пусть.
Кстати, в этой бане за Рыбным рынком на берегу Нихонбасигавы, которую показал мне престарелый господин плотник, посещавший ее после работы, у меня появились новые знакомцы. Люди, с которыми я примерно в одно время посещал баню, ближе к позднему вечеру, когда основной поток посетителей спадает и банная печь начинает остывать на ночь.
Баня в Эдо вообще удивительное место. Скорее место сходок, разговоров и новостей. В бане все голые и без мечей. И отношения там другие. Там я с одобрения господина плотника познакомился со строителями и вольными кровельщиками братьями Хиракодзи – здоровяком Хаято и малышом Тогаем, прибывшими в столицу на большие стройки, затеянные военным правительством.
– Староват ты балки таскать, а то бы мы тебя к себе взяли, – говорили они мне, смеясь. – У нас-то работы нынче много!
Я страдал от одиночества и понимал это. И мне становилось от их общества легче. Я снова вроде бы становился частью чего-то большего.
Но на улице мы прощались и расходились – они в одну сторону, задирать лодочников и драться с носильщиками паланкинов, а я в другую, на свою тихую окраину, в одинокий храм на задах, где ложился спать.
Как-то ночью я проснулся от далекого частого металлического стука била. Я вышел на галерею храма из своей каморки – вдали, как огромный цветок, громоздилось пламя далекого пожара, где-то недалеко от Замка, очень хорошо видного с нашей возвышенности. Ветер принес запах гари. Едва были слышны из-за расстояния крики и шум. Встревоженный настоятель Экаи тоже поднялся и вышел ко мне. Молча мы напряженно наблюдали, как колеблется пламя пожара. Как оно слабеет и наконец угасает.
Настоятель Экаи тихо выдохнул:
– Похоже, все. Славлю Будду Амида. Попробую теперь заснуть.
Да уж. Большой пожар в городе – страшное дело. Доводилось уже видеть. Во время войны.
Мы молча разошлись по комнатам.
Первый человек из нашего княжества, которого я обнаружил, не хотел быть найденным. Он много пил в последнее время. И сгорал от стыда.
