Сарувака, вытаращив глаза, пялился на подававшую им чай девицу. Оторвав от нее ошалелый взгляд, он пробормотал:
– Да. Конечно, господин Коноикэ…
– Так… – Коноикэ перевел мрачный взгляд на девицу. – Поди-ка ты прочь, красавица, ты нас отвлекаешь от дел. Вот тебе на заколки.
И кинул в ее бамбуковый подносик с бортиком, в котором она принесла чашки с чаем, увесистый квадратный серебряный бу. Мне, чтобы такой заработать, целый день потратить надо…
– Ой, вы такой хороший, господин Коноикэ, – сладко выдохнула девица, прижимая подносик к груди, изящно поднявшись с колен и убегая.
– Деваться некуда от чайной пыли, – недовольно пробурчал Коноикэ. – Навел бы ты тут порядок, Сарувака, или это Ставка сделает.
– Так ведь половина дохода от чайных домов идет, – пробормотал господин Сарувака.
– Вот и займись, пока он у вас еще есть. Я тут своего человечка оставлю, ну, ты его уже знаешь, вот он стоит.
Мы все разом посмотрели на молчаливо ухмылявшегося мечника с гербами северных князей на рукавах.
– Пускай его на все спектакли. И если поганец твой хоть в какой роли появится – ты от меня уж так просто не отделаешься. Он за этим присмотрит. И он же его, если уж так пойдет, и зарубит.
– Он же мой первый актер…
– А я первый купец в городе. Не гневи меня. В гневе я тяжел и меры не знаю. Твой театр – ты и решай, кто в нем играть будет. Все, устал я. Эй вы все – пошли!
И, тяжело шагая по застеленным татами половицам, Коноикэ покинул чайный домик, и присные его потянулись следом за хозяином.
А мы остались внутри. Сарувака молчал. Мы тоже. Чего уж тут скажешь.
– А он забавный, – произнесла девица с подносиком, кланявшаяся у нашего стола вслед дорогим гостям, пока они выходили.
– А тебе-то что? – прищурился Хаясу.
– А ты опять за свое, Канкуро, – устало проговорил господин Сарувака.
И мы с Хаясу очень сильно удивились, когда девица-подавальщица по-мужски ухмыльнулась во весь рот. И это действительно оказался Канкуро, напудренный и в парике.
– Вижу, я был хорош, – подмигнул нашим открытым ртам Канкуро. – Он мне даже заплатил!
И он похвастался нам своим серебряным бу.
– Ты доведешь нас до гибели, – уныло произнес Сарувака, скорбно горбясь над столиком.
– Вовсе нет! Это будет легендарная история! Как герой-любовник занырнул в нефритовые кладовые богатея за его же деньги! Да весь город будет в восторге.
– Ну что мне с этим делать? – Сарувака в отчаянии охватил пальцами седую голову.
– Как что? – удивился Канкуро. – Спектакль!
– Какой еще спектакль! Да нас по миру пустят! – причитал господин Сарувака. – Что будет? Что теперь будет? Зачем ты натворил такое, Канкуро? Что ты делаешь?
– Я здесь делаю горожан, – хитро подмигнул ему Канкуро. – Простите, батюшка, возможно, мне не хватало вашего отеческого примера.
– Что? – Сарувака в гневе задохнулся. Покраснел, вскочил и умчался из чайного домика прочь, оставив нас позади. Канкуро сладко засмеялся, как бы смущенно загородившись своим подносиком.
Я сделал шаг к нему, наклонился и тихо произнес:
– Недавно из-за вас убили человека, юноша. А сегодня могли убить вашего отца. Полагаете, вас не убьют завтра?
Канкуро замолк. Бросил на меня гневный косой взгляд. Молча встал и ушел, гордо выпрямившись, оставив поднос на столике.
Хаясу промолчал и, тяжело развернувшись, ушел из домика следом.
– Нельзя ничего подобного говорить людям вроде него, – произнес внезапно Нагасиро у меня за спиной. – Это все равно что солнце за тепло ругать.
Я хотел промолчать было, но все же сказал:
– Ему следует быть осторожнее с опасными людьми, иначе его солнце быстро закатится.
Конечно, на этом ничего не закончилось. Люди вроде Коноикэ не сносят обид и не оставляют несведенными счеты. Это противно их деловой натуре.
Вскоре одним поздним вечером, уходя с работы, я услышал на задах театра удары кресалом. Возможно, я не узнал бы этот звук, я не курю, но слишком хорошо он был мне знаком после путешествия в Эдо.
Вынув меч из ножен, я зашел за театр и во вспыхивающих под ударами кресала искрах я увидел лицо склонившегося у стены человека. Вспыхнуло и заколебалось пламя у стены, поджигатель поднял голову, и я хорошо разглядел его лицо.
Я понял, что где-то его уже видел.
Поджигатель вскочил и бросился бежать мимо меня. Я нанес удар, когда он пролетал рядом, и мое лезвие наткнулось на чужое лезвие в темноте. Он скрылся в ночи, отразив мой удар, но, не задержавшись, оставив меня рядом с подожженным им театром.
Я развернулся и глубоко вдохнул холодный воздух.
– Пожар! – закричал я в темноту.
И поднялся страшный шум, и все перевернулось вверх дном. Пока я откидывал ногами от занимавшейся огнем стены театра рассыпавшуюся связку рисовой соломы, из всех выходов под открытое небо с воплями, сбивая друг друга с ног, вывалились все, кто был внутри, – актеры, зрители, служители. Никто не хотел рисковать и задерживаться в охваченном пламенем здании.
