Хаясу и его люди, служители сцены в черном, сбежались с баграми к горящей уже во всю высоту стене, начали лихо отдирать горящую дранку от кедровых столбов, которые только дымили, но не горели, сбивали пламя снятыми кимоно, затаптывали угли, плескали на стену жалкие чашки воды из лубяных ведерок. Сбежались какие-то вовсе неведомые люди помогать. Ночь оказалась затянута дымом и воем люда, ожидающего страшного.
Актеры жались в стороне и не спешили ломать нежные руки на тушении пожара, пялились широко распахнутыми глазами на истлевающее на досках пламя, которое нам удалось усмирить. Господин Сарувака стоял и с громкими щелчками зубов откусывал ногти у себя с пальцев.
Я приблизился к Сарувака, стирая с лица слезы от жгучего дыма, и услышал, как он мычит сквозь искусанные пальцы:
– Это все он. Все он. Он…
Я вгляделся в толпу за его спиной, толкущуюся театральную толпу: в глазах каждого отражался гаснущий пожар. И увидел Канкуро. А потом и подручного Кинокунии Бундзаэмона, того, с заросшим лицом, которого купец звал Бритва. Камисори громоздился за спиной Канкуро, темный, как тень горы. В его тени отразилось пламя на лезвии обнаженного меча.
Канкуро почувствовал мой взгляд, оглянулся и, видимо, все понял. Шарахнулся в сторону от шагнувшего к нему убийцы, а я не успевал, никак не успевал, хотя бежал изо всех сил.
Но внезапно Канкуро показал себя молодцом – неуловимым ударом короткого меча из рукава богатого женского кимоно он отразил приближающееся лезвие и, ткнув вперед, поразил Камисори в широкую грудь. Подскочив, я видел только, как отшатнулся в темноту Камисори, роняя темные капли крови на вытоптанную добела театральную площадь.
Канкуро с коротким обнаженным мечом тыкал лезвием в темноту, слепо тараща ослепленные пожаром глаза.
– Где он? – выкрикнул он. – Где?
– Он бежал, – ответил я устало. – Он не вернется.
Самурай сражен рукой актера. Не ожидал такого увидеть. Даже в театре.
Пожар погасили, не дав ему разгореться.
А вражду актера и купца погасили так же раньше, чем убитые стали лежать на каждом пороге в округе.
Сакуратай все устроил, как ему и полагалось.
И через несколько дней Сарувака одну за другой выложил пять рё на стол в чайном домике, а купец Коноикэ, сидевший напротив, не мигая следил за руками театрального мастера.
– Это доля Канкуро в заработках театра за последний месяц, – объяснил Сарувака. – И он будет работать только на вас до конца лета.
Коноикэ думал всего мгновение:
– Печать моего торгового дома он тоже будет носить на своей одежде все это время.
Сакуратай покосился на Сарувака, тот смиренно вздохнул и согласился.
– Все удовлетворены? – спросил Сакуратай. – Значит, на том и разойдемся.
Чем ему остался обязан Сарувака за устройство этого примирения, я так и не узнал.
Коноикэ, тяжело опершись на скрипнувший столик, поднялся с места и, не прощаясь, пошел к выходу:
– Камисори, забери деньги, – бросил он, уходя.
Камисори, не глядя на меня, приблизился к столу, и, морщась от боли в перевязанной груди, медленно собрал со стола монеты в рукав, и ушел, не поднимая на нас глаз. А я и не чаял увидеть его еще раз живым.
Канкуро не был рад решению своего отца.
– Я не сделаю этого! – решительно отказался он. – Вы отдали ему мой гонорар, пусть, но сделать из меня его девку я не позволю.
– Ты сделаешь это, – угрюмо ответил господин Сарувака.
– Не сделаю!
– Сделаешь. Или я от тебя откажусь. Ради тебя самого. Хотя бы жив останешься.
Оба свирепо молчали, безупречно выдерживая невыносимую паузу, как и положено выдающимся актерам.
– Хорошо. – Канкуро, тяжело вздохнув, поклонился отцу. – Я сделаю.
Даже я понял, что только ради общего спокойствия он сделал вид, что смирился.
Представления продолжались, как им и следовало, что бы ни происходило вокруг.
Ставили верную, надежную классику: «Минамото но Ёсицунэ против монаха Бэнкэя на мосту Тысячи мечей», в которой излагалась каноническая версия, где взбеленившийся беглый монах Бэнкэй отбирал меч у каждого ступавшего на мост Годзё и собрал так аж груду в девятьсот девяносто девять мечей. Но тысячным мечником оказался не кто иной, как ловкий юноша Ёсицунэ, наследник древнего воинского рода, прибывший в Киото никому не известным, и на нем-то Бэнкэй и сломался, и судьба его навсегда переменилась.
Канкуро настаивал на новом прочтении. Сарувака ругался и запрещал все, что выдумывал Канкуро.
Я иногда пропускал Нагасиро на репетиции. Хаясу мне не препятствовал, видимо, рассчитывая на мое благоразумие.
В один из тех дней меня неожиданно позвал к себе хозяин театра.
– Господин Исава, Канкуро нужно гулять, его голосу полезен свежий воздух. Прошу вас, на него уже покушались, составьте Канкуро компанию.
– Конечно, господин Сарувака.
– И этого кабукимоно, Нагасиро, прихватите. Он может быть полезен.
Мог ли я отказать? Надо ли говорить, как рад оказался Нагасиро? Пожалуй, я мог считать себя теперь вполне отдарившимся за введение меня в это общество.
