Зимой, несмотря на жгучие морозы, приносимые из глубины Сибири дыханием горняка[3], было, пожалуй, спокойнее. Холодный воздух бодрил, и на лыжах можно было пройти в тайге, особенно по долинам рек, большие расстояния. Зимой легче обнаружить зверей: всюду на снегу оставались их следы.
Но однажды, когда Капланов попал в «снежный плен», ему пришлось так туго, что он впервые усомнился, выберется ли… Это произошло на Сяо-Кунже — он возвращался с Колумбэ, где впервые заметил следы тигра.
Снег все шел и шел. Наскоро поставленная палатка давно уже потонула в сугробах, и, чтобы выползти из нее, надо было каждый раз заново пробивать в снегу тоннель.
Пихты стояли, опустив и словно прижав к себе отягощенные снегом ветви. Молодые березки согнулись в дугу, почти касаясь вершинами подножий.
Все живое, казалось, замерло. Капланов знал, что изюбры и лоси сейчас выстаивают под деревьями там, где их застал большой снег. Да и никто из животных, пожалуй, не рискнет куда-либо двинуться, опасаясь не выбраться из этих снегов. Разве только тигр не будет лежать. У него-то хватит силы. Его может выгнать и голод. Чего проще сейчас попасться ему на зубы — здесь настоящая мышеловка. А ружья нет…
Так протянулось несколько томительных дней. Кончались продукты, а снег все падал. Палатка сделалась глубокой норой, откуда теперь и выползти было трудно. Костер разводить стало невозможно. Кругом поднялись рыхлые снежные стены. Человек в них тонул с головой.
Как уйти отсюда без продуктов, без ружья, без дороги? Капланов разделил остатки еды на число дней перехода до избушки на реке Кеме, где он поселился. Но снег все валил. Природа решила, наверное, за одну зиму вытряхнуть из туч все, что припасла на добрых три зимы.
Десять дней длился этот снежный плен. В конце концов Капланов решил уходить. Если умирать с голода, то пусть лучше в пути. Впереди будет хоть какая-то надежда. Идти и не сдаваться!
И он, выбиваясь из сил, побрел по глубокому рыхлому снегу. Вскоре пришлось бросить почти все вещи, которые взял с собой. В пути он был уже несколько дней, изнемогал от усталости и голода. Продукты давно кончились. И хотя до жилья было уже недалеко, силы иссякли.
Ему вспомнился рассказ Джека Лондона «Любовь к жизни», который, как он знал, любил Ленин. Вот и он теперь оказался в положении человека, умирающего от голода в снежной пустыне.
Но тучи, наконец, прорвало, блеснуло солнце. С севера подул горняк, он обещал ясную погоду. Снег прекратился. Огромным усилием воли Капланов заставил себя одолеть последние километры.
В поселке он упал на пороге первого же дома. Здесь, у чужих людей, которые его подобрали, Капланов долго болел. Лишь через двадцать дней, еще не окрепнув, он пришел на лыжах в свою избушку в долине Кемы.
Временами Капланов чувствовал себя подавленным. Это было результатом физического и нервного переутомления. Сказывалась жизнь в одиночестве, без людей, в условиях непрерывного тропления зверей и постоянных лишений. Трудно было и без газет, без писем близких, без радио. Все это он мог получать лишь в то короткое время, когда бывал в Тернее, в управлении.
А ведь жизнь в тайге продолжалась уже три года. Капланов вспоминал, как в сентябре 1936 года он впервые пробирался тайгой в Терней, в управление заповедника: на лодке, с шестом в руке, вверх по Иману и Колумбэ, затем пешком, с тяжелым рюкзаком за плечами, через хребет Сихотэ-Алиня и, наконец, по реке Туньше к Японскому морю — в Терней.
Терней означает «долина ветров». Ветры свирепствуют здесь, особенно зимой. Бухту замыкает мыс Страшный, о который во время штормов разбилось немало судов. Суда ищут в бухте спасения, но волной их бросает к опасному мысу. А за ним лежит бухта Смерти. Моряки не любят этих мест…
Все это рассказал Капланову старый рыбак, отвозивший его из Тернея на лодке по неспокойному морю в северную часть заповедника, где ему предстояло работать. От побережья пришлось пробираться еще восемьдесят километров в глубь тайги по долине Кемы.
Урочище Ясная Поляна находилось в районе обширной старой гари. Здесь стояла полуразвалившаяся избушка размером три на три метра, которая когда-то служила баней лесорубам. В ней он и поселился.
Однако избушку до его приезда успели занять змеи-полозы и щитомордники, заползавшие туда через многочисленные щели в полу и на потолке. На чердаке, наверное, уже давно жил крупный амурский полоз длиной около двух метров и толщиной почти в человеческую руку. На его блестящем темном теле ярко выделялись узкие желтые полосы. Капланову полоз показался великолепным. Он попытался его поймать, прижав палкой хвост. Однако полоз яростно зашипел, приподнял голову и, едва человек протянул к нему руку, вцепился в нее зубами. Укус полоза не ядовит, хотя и болезнен. Капланов решил оставить змею в покое.