Через несколько дней на рассвете, только проснувшись, он услышал за стенами избушки отчаянное верещание маньчжурского зайца. Выглянув в дверь, Капланов заметил в траве какую-то возню. Подойдя поближе, он увидел, как полоз, скручиваясь кольцами вокруг поднявшегося на задние лапки зайца, пытался его задушить. Капланов замахнулся на полоза палкой, и тот неохотно отпустил свою жертву.
Змея уползла, а заяц несколько минут лежал без движения, потом вскочил и опрометью бросился в кусты.
Полоз любил греться на солнышке. Чаще всего он свертывался на завалинке возле избушки. К человеку он постепенно привыкал, и Капланов перестал обращать на него внимание. Однако ядовитых змей — щитомордников — из дома надо было изгнать. Пришлось повозиться. Но время от времени они снова появлялись, оказываясь в самых неподходящих местах: заползали то в рюкзак, то в спальный мешок.
Тропа к избушке давно заросла. До ближнего селения, Великой Кемы, было далеко: оно лежало у самого впадения реки в море. Так с первых шагов работы на новом месте Капланов оказался один. У него не было хорошего оружия и таежной обуви. Часть продуктов приходилось доставлять из Великой Кемы, а часть он стал добывать на месте сам. Нередко Капланов ходил с острогой бить рыбу на Кеме.
Около избушки стояло два стога заготовленного лесниками сена, и Капланов взял сюда из Тернея коня. Однако на коне далеко не уедешь: вокруг сплошное бездорожье.
Один, без проводника, бродил он по незнакомой тайге. Компасом никогда не пользовался, угадывая части света по лесным приметам. Достав старенькую лодку, пытался плавать с шестом по узким порожистым речкам. Но там часто встречались заломы и непроходимые перекаты, и тогда лодку надо было перетаскивать на себе. Не раз лодка на воде перевертывалась и у него тонули продукты.
Все здесь оказалось много труднее, чем на Демьянке. И Капланов в письме к одному из близких людей признавался потом, что переносил здесь «лишения до предела человеческих сил».
Однажды, в самом начале пребывания в Ясной Поляне, он поднялся на высокую сопку, откуда была далеко видна долина Кемы и восточный склон Сихотэ-Алиня. К северу хребет изгибался дугой, и там угрюмо возвышалась самая крупная сопка Шайтан. Всюду вокруг, особенно по левобережью Кемы, виднелись обширные гари, следы лесных пожаров. Они зарастали березняком и осинником или, наоборот, обнажались, и тогда, словно оголенные кости живого существа, выступали светло-серые каменистые россыпи, которые сползали по склонам. Так омертвлялись все новые участки. Кое-где на гарях виднелись одинокие причудливой формы, обугленные остовы кедров — все, что осталось от дремучих кедровых лесов. Мрачное впечатление производила эта изуродованная, безжизненная тайга.
Капланов уже слышал — более четверти территории заповедника занимали старые гари. Ему рассказывали, что тайгу раньше нередко выжигали умышленно: охотники — для того, чтобы на месте леса росли излюбленные травы изюбра и здесь легче было на него охотиться, а пасечники — для лучшего взятка пчелам: на гарях быстро развивался кипрей и другие медоносы.
Особенно большие пожары были в Сихотэ-Алине в конце прошлого века. Новая крупная вспышка лесных пожаров приходилась на период японской оккупации и гражданской войны.
Дальневосточные сопки продолжали куриться пожарами и в последующие годы.
Капланов прочел как-то в газете, что только за последние десять лет в крае выгорело около двух миллионов гектаров леса.
Бесплодные каменистые поля в горах возникли, по-видимому, еще два-три столетия назад, как только над Сихотэ-Алинем пронеслись первые опустошительные пожары. Но последствия часто повторяющихся в тайге пожаров с каждым годом ощущались все сильнее. Стремительные и разрушительные наводнения, которые трудно уже было сдерживать после оголения склонов, ослабленные палами леса (большие их площади были теперь заражены короедами и другими вредителями), обедневшая зверем тайга — все это было результатом варварского отношения людей к природе.
Уходила белка, исчез соболь, мало осталось пятнистого оленя, на грани исчезновения оказались уссурийский тигр, леопард, горал…
Капланов видел, как много надо сделать, чтобы хоть отчасти восстановить здесь естественное равновесие природы.
Сопки расцветились осенними красками. Лиственные леса посветлели, стали редкими и на старых гарях проглядывались далеко-далеко. На пике, где стоял Капланов, раскинулись брусничники, окруженные кедровым стланцем, низкорослыми елями и рододендронами. Во многих местах на вершине сопки выступали крупные камни и плиты. Внизу на реке Кеме виднелись водопады, обросшие пенистыми струями. Грива одной из ближних сопок была, словно шапкой, накрыта густым кедрачом, и он темнел живым островком среди гарей.
Здесь всегда шла какая-то своя жизнь, в которой Капланову надо было еще разобраться. Все казалось новым, а он представлялся крохотной песчинкой, затерянной среди этих таежных просторов.
Он уже знал, что будет трудно, очень трудно. Но его вдохновляла сама природа, которая теперь столь нуждалась в помощи человека.