Свердлин сделал эту человечность главным в своей якобы «касательной» роли, — может, оттого и стала она центральной? Вознес до больших высот понятие дружбы, и за это ему — великая авторская благодарность.
Пусть, повторяю, многое в пьесе я написал бы теперь не так, Свердлин сделал все — так.
Такого Верейского не уважать было нельзя.
Мог ошибаться, находиться во власти иллюзий, но это был человек убежденный.
С идеалами.
И не мог ни при каких обстоятельствах изменить ни своим убеждениям, ни своим идеалам.
Любил то, что любил. Ненавидел то, что ненавидел.
И в числе объектов его ненависти были — душевная черствость, равнодушие, цинизм.
В другой моей пьесе «Персональное дело» Лев Наумович играл заглавную роль — инженера Хлебникова.
Хлебников — рядовой коммунист, которого исключают из партии по навету, создав дутое дело.
Убежденный коммунист, прошедший со страной весь ее путь.
Как сохранить в чистоте и незапятнанности эту убежденность, эту одержимость идеей, которая стала второй натурой личности Хлебникова смолоду? Началом и концом существования? Тем, без чего ему не дышать — задохнется…
В самые черные дни своей жизни — он верит.
Эта вера, и только она, дает ему возможность жить.
Такого Хлебникова играл Свердлин.
Я видел немало исполнителей этой роли, в том числе и Николая Константиновича Симонова.
Николай Константинович Симонов представал в роли исключенного коммуниста Хлебникова натурой нервной, он в непрестанном движении, с обостренно впечатлительным восприятием.
Обида, оскорбление сделали его тревожно-беспокойным.
По-своему играл этот великий артист роль, и по-своему она была выразительна и прекрасна.
И Свердлин тоже играл эту роль — по-своему.
Боль, скрытая, сдерживаемая, незаметная, скрытая от постороннего глаза.
Несчастье пришло. Стало фактом. И Хлебников — Свердлин не хотел, чтобы оно читалось в его внешнем поведении, манерах, интонации.
Все должно остаться для всех прежним.
Корней Иванович Чуковский когда-то, в своих воспоминаниях об Александре Блоке, назвал лицо Блока «страстно-бесстрастным».
Это сравнение приходит на память, когда думаешь о Свердлине — Хлебникове.
По внешности его лицо — бесстрастно. По сути — страстно бесконечно.
Свердлин не хочет смириться с тем, что случилось. Никогда не смирится. Убежден в своей правоте. Настолько, что не хочет никуда ходить жаловаться. Требовать. Протестовать.
Это неверно? Очень может быть.
Но уж таков Свердлин — Хлебников.
И страстно-бесстрастная маска на его лице с самого начала действия не снимается в самых, казалось бы, кульминационных моментах спектакля.
Не совсем точно, пожалуй: лицо Свердлина — Хлебникова по-настоящему страшно, когда стоит он лицом к лицу с вкрадчивым и законченным негодяем Полудиным, сочинителем дутого дела, карьеристом, столь же коварным, сколь и бездарным…
Лицо Свердлина — Хлебникова озарено тихим, ясным светом — когда слушает приемную дочь, беззаветно верящую в нравственную и идейную чистоту отчима, вложившего в ее сердце весь скрытый жар сердца своего…
Лицо Свердлина — Хлебникова исполнено гордости, когда Хлебников побеждает…
Работа Свердлина в роли Хлебникова — сильная, благородная, честная, это не только работа.
Это — Поступок. Это — Акция.
По природе он был человеком смешливым. Ценил чужой юмор по достоинству и сам владел им во всех тонкостях.
И что немаловажно — юмором хорошего вкуса.
И как же обрадовался автор, когда захотелось артисту поозоровать в комедии «Весенние скрипки»!
С каким неподражаемым юмором сыграл Свердлин эту нехитрую роль!
Не расставаясь при этом со своей обычной, «бесстрастно-страстной» манерой.
Произносил монолог об удивительной ночи на рыбалке, какой был клёв удивительный и какая ночь была удивительная, в грозу, в резиновой лодке, и какая была удивительная зорька, и как удивительно хорошо там, где мы есть, и там, где мы нужны…
И сейчас, припоминая этот монолог, хочется сказать: и какой был удивительный Свердлин!
Он шагал по знаменитой охлопковской дороге цветов, с удочкой на плече, под непрестанные аплодисменты зала, балконов, ярусов, на полную катушку распевая песенку Соловьева-Седова на слова Матусовского, специально для него, Свердлина, для этого спектакля сочиненную, повторяя ее рефрен:
Таким он и врезался в память, удивительный «Первый солдат» Искусства Революции…
Артистизм. Странные, порою ужасающие звуки доносились в квартиру, где я поселился с семьей в конце сороковых годов. Особенно отчетливо — в передней, где ниша-гардероб капризом архитектора была отделена от соседей звукопроницаемой дверью. В первый же день переезда мне просто-таки раздирали душу стенания, угрозы, мольбы, гневный обмен репликами, грохот передвигаемой мебели, топот ног, похожий на тяжелую пляску фермеров в таировской «Любви под вязами», раскатистые громовые интонации, переходящие без всякой логики в ласковый, слегка курлыкающий шепот.
На вторые сутки новоселья узнал: соседи мои — артисты бывшего Театра революции, нынешнего Московского театра драмы, будущего Театра имени Маяковского — Ю. С. Глизер и М. М. Штраух.
