Помолчали. Левашов задержал взгляд на огромном плакате "Приказ начальника -- закон для подчинённого". Рисунок: солдат лихо вскинул руку к виску.
Бессменный воинский ритуал. Всё в нём: армейское единоначалие, дисциплина и, конечно же, честь. "Честь имею!" Хорошо сказано.
Хорошо-то хорошо,-- задумался он, -- только много ли этой чести у господ офицеров вроде Мягкова и того особиста?
Словно откликнувшись на его мысли, Генкин вяло махнул ладонью.
- На плакате красиво. А меня это уже не колышет. Романтика военной службы дала усушку. Какая уж тут романтика, если знаешь, что над тобой, евреем, навис этот проклятый "пятый пункт". Несколько карьерных ступенек мне он ещё оставил. Ну мог бы с вашей лёгкой руки стать комбатом, через сколько-то лет доползти до должности начальника штаба дивизиона и, как исключительное везение, стать командиром дивизиона. А дальше всё, шлагбаум закрывается. Знай своё место, еврей! -- Генкина словно прорвало. -- Дело даже не в должностях. В униженности. Мне дают понять: ты как еврей -- человек второго сорта...
Об антисемитизме "сверху" Левашов пока ещё смутно, но догадывался. Когда служил в Забайкалье, в их полку оказалось свыше десятка офицеров-евреев. С чего бы такая концентрация? Потом из разговоров с некоторыми из них дошло: да потому что в Группы войск за рубеж евреев не пускают. А за Урал -- скатертью дорога! И в должностях-званиях эти ребята не преуспели: всё больше старшие лейтенанты, один капитан и один майор. А ведь среди них -- это он точно знал -- были очень толковые офицеры. Вот тебе и "пролетарский интернационализм", "нерушимая дружба народов".
Тронул Генкина за руку.
- Лёня, -- я всё понимаю. Но в данной ситуации какое твоё решение?
- Какое? Буду служить, пока не выгонят. А там на завод пойду. Может, ещё какие планы появятся. Посмотрим...
- Ты -- крепкий парень Знаю: не пропадёшь.
На следующий день Левашова вызвал Мягков.
- Вы написали на Генкина такую аттестацию, что хоть к ордену его представляй. Но уже есть сведения, что некоторые свои анкетные данные он скрыл и вообще пропитан сионистским душком. Так почем аттестацию не переписали, как вам было указано?
- Не вижу оснований, товарищ подполковник. Написал правду. А что касается, как вы говорите, "сионистского душка", то не пора ли эту риторику выбросить за борт? В стране -- перестройка. В газетах пишут о новом политическом мышлении.
Мягков оборвал его.
- Слушай ты, мыслитель! Перестройка перестройкой, но антисоветчина, куда входит и сионизм, была и остаётся враждебной идеологией. Видно, и на тебя она уже оказала влияние. Иначе бы не защищал так старательно этого Генкина. Агитировать тебя за советскую власть не буду. Но определённые выводы насчёт твоей упёртости сделать придётся. А насчёт аттестации... Я её не утверждаю. Без этого никакой силы она уже не имеет.
Вскоре из Москвы пришёл приказ на Генкина с туманной формулировкой: "уволить из Вооружённых Сил в связи с нецелесообразностью дальнейшего использования".
Он устроил "отходняк". С людьми ладить умел, и комендантша общежития предоставила для этого просторное фойе, снабдила посудой и даже помогла накрыть три сдвинутых вместе стола. Гостей -- десятка два. То и дело -- напутственные тосты.
... Леонид вынул из чехла скрипку. Приложив её к плечу, на мгновение замер, словно вопрошал у притаившихся в ней звуков: "как вы там? Готовы к работе?" Нежно провёл смычком по струнам. И приоткрылись невидимые створки этого волшебного вместилища, где звуки, объединившись в единое, стали музыкой. Она полилась сначала медленно тонкой, прозрачной струйкой к своему вожделенному: душам слушателей. И в ответ благодарным импульсом: есть контакт!
Именно такое ощущение было у Левашова в первые же секунды услышанной доселе незнакомой ему мелодии. Резкий взмах смычка, ещё такой же, ещё, и створки -- настежь. Теперь уже не струйка, а хлынул неудержимый поток, сметающий всё мелкое, суетное, клокочущий бурной радостью.
- Еврейский танец "Хава Нагила", -- негромко пояснил лейтенант Данилов, сосед Генкина по общежитию. -- Лёня её мне на дне рождения играл. Классная вещь!
С еврейскими танцами Левашов был до этого незнаком. Да и откуда быть этому знакомству, если власть не пускала их в самодеятельность и, тем более, на государственную сцену.
А смычок мчался по струнам в каком-то бесшабашном порыве, когда уже не только скрипка, а, казалось, уже и стены и всё, всё окружающее исторгают этот жизнеутверждающий вихрь.
И Левашов не выдержал: пустился в пляс, выкаблучивая такое, что подобные способности до этого в себе не обнаруживал. В душе восторженно бурлило:
Как-кая потрясающая музыка! Ну, евреи, ну, народ! Уже только за одну эту "Хаву Нагилу" их надо уважать. И чего на них так злобятся антисемиты? Завидуют? Извечная людская накипь.
Внезапно подумалось: а что, если кто-нибудь "стукнет" особисту: капитан Левашов на отходняке У Генкина плясал под сионистскую музыку?
Ну, "стукнет"... Плевать! На то и дано человеку достоинство, чтобы он тоставался человеком.
