За немецкими окопами, в земляных укрытиях находились их танки, так, что над землёй были видны только башни танков. Они и вели огонь прямой наводкой по занятым нами траншеям. Командир роты, по телефону, просил штаб батальона подавить немецкие танки огнём артиллерии. Попытка выполнить это оказалась плачевной. В начале ему ответили, что артиллерия ещё не переправилась через реку. Когда, наконец, артиллерия подошла и открыла огонь, то первые её залпы накрыли нашу передовую. С матюгами кричал в телефон и я, и, вырвав у меня трубку, командир роты, требуя, чтобы артиллерия прекратила уничтожать своих. Наконец, перенесли огонь, но... в тыл немцев. Так ещё и из-за своих лопухов-преступников добавились убитые и раненые в роте.
Наш расчёт противотанкового ружья, расположившийся в нескольких метрах от меня, решил обстрелять танк, который был зарыт прямо против нас. После нескольких выстрелов, которые не причинили танку вреда, танк одним выстрелом из орудия взорвал наш противотанковый расчёт, ружьё улетело за окоп. Я тоже палил по этому танку из карабина. А больше-то и не в кого было. Немецкие солдаты прятались в своих глубоких окопах и не высовывались. Выпустил я по танку обойму, но он в мою сторону даже не чихнул. Зато засекли немцы станковый пулемёт, который, метрах в пятидесяти от меня, пытался вести огонь по их окопам. До сих пор перед глазами этот пулемёт, взлетевший в воздух вверх колёсами. Так работала новая немецкая тактика. Это был не бой, а безнаказанный расстрел наших бойцов. Мой напарник, сидевший в окопе у телефона, был ранен в голову. Его перевязали. Он лежал без сознания.
Когда и справа и слева стали гибнуть люди, появилась мысль, что нас тут всех перебьют. Так не лучше ли всем выскочить из этого окопа, который со стороны немцев был нам по колено? Выскочить и пойти в атаку на немцев. Может быть, удастся их выбить и отбросить? Почему не дают команду идти в атаку? Ведь, всё равно всех перебьют в этой могиле. Так думалось тогда. Но сейчас не могу назвать "думаньем" ту лихорадочную пляску мысли. Наверное, это не могло быть спасением, нас все равно перебили бы. Но погибли бы мы в атаке, а не сидя в этой немецкой канаве.
Ночью, пока мы шли, стоял небольшой мороз. А теперь день был ясный и солнечный. Стало пригревать, и по окопу побежала вода. Она была красной от крови убитых, с отдельными сгустками крови. Часа в три-четыре дня на кромке окопа, рядом со мной разорвался снаряд. Командиру роты оторвало голову и руку и убило солдата, стоявшего рядом. Меня спасло только то, что в это время я сидел на дне окопа с телефонной трубкой, контролировал связь со штабом батальона. С меня только сорвало каску, и я совсем оглох. Пытаюсь сообщить в штаб о гибели командира роты, а что мне отвечают и, вообще, отвечают ли - не слышу. Вижу, что оставшиеся в живых что-то говорят, но не слышу ни слова - в ушах звон. Часам к пяти дня вокруг меня уже не было живых.
Оставшись один, я пополз по дну окопа, перебираясь через убитых, ещё искал кого-нибудь из живых. Через каждые один-два метра лежал убитый. Метров через пятьдесят нашёл одного живого. Поползли дальше: он впереди, я за ним. Метров через двести вижу: мой напарник, ещё стоя на коленях, поднимает руки и встает с поднятыми руками. Глянул я вверх и увидел направленный на меня автомат. Команды поднять руки я, естественно, слышать не мог. Но на краю окопа стояли три немца с автоматами. Я тоже поднял руки. Это было 20 марта 1943 года.
А деревня, близ которой немцы обустроили этот хитрый окоп, придуманный их военными спецами, называлась Дюки. Вот что писала "Литературная газета" от 11.2.1987, то есть, сорок четыре года спустя, о бое у этой деревни. "В Спас-Деменском районе Калужской области (в то время это была Смоленская область) погибло четырнадцать тысяч советских воинов. Сейчас там ровное, голое поле, на котором в марте 1943 года, в боях за деревню Дюки, полегло 444 воина. (Какая точность! Кто же их так точно сосчитал? - Примечание Е.Б.) Сама деревня была сожжена во время сильного артобстрела, но земля ещё долго будет хранить основания домов. В центре бывшей деревни сейчас стоит скромный обелиск "Здесь были Дюки" - написано на нём. Это памятник погибшим воинам и сожжённой деревне - строился на народные деньги. Александр Крутиков - житель этих мест, был подростком, когда война кончилась. Он рассказывает: "Мимо Дюкинского поля ещё долго ходить боялись. Отец у меня железнодорожник. Вечером, уже в темноте, бывало, с работы возвращался и говорил нам, как птицы там ночные кричат. И, даже, как будто, детский плач..."
