Заплаканная, она казалась ему несказанно красивой. И это сообщение страшно огорчило его. Он чуть было не закричал на нее:.
— Ты не должна думать об этом всерьез!
Она ни слова не проронила почти до Вацлавской площади. Лишь один раз они остановились. Она обняла его и нежно поцеловала. И снова расплакалась.
— Если бы мы могли пойти к тебе, — жалобно проговорила она. Я хотела бы с тобой проститься как положено, как следует…
— Ты прекрасно знаешь, что это невозможно, — ответил он твердо, — что нам некуда вместе пойти. Разве что в гостиницу…
— Нет-нет, вот уж это определенно нет. Это было бы еще хуже и еще печальнее…
Они шли вниз по Вацлавской площади, в эти часы уже безлюдной, правда, кое-где попадались еще запоздалые пешеходы или девицы, предлагающие себя на остаток ночи. У ночного ресторана компания подвыпивших мужчин нестройно затянула песню, но их протяжное завывание вскоре оборвалось.
— Не сердись на меня, — просила она его. — У меня не было другого выхода. Я нужна дома. Поэтому я приехала еще днем и собрала вещи. Утром зайду на службу, верну ключи, а после обеда уезжаю…
— А что случилось? Почему так срочно? Что ты будешь делать дома?
— Как все. Буду работать на фарфоровом заводе. А там выйду замуж, скорее всего, сразу же выйду замуж…
Людвик не сказал ни слова. Все это было так неожиданно и страшно, как удар из засады.
Дул пронизывающий ветер. Они сели в трамвай и поехали в сторону Смихова — в последний раз Людвик провожал ее домой. Всю дорогу он думал о том, что теперь уже не встретит ее на пражских улицах, что они не пойдут вместе в кино, не будут сидеть, обнявшись, в кафе и целоваться.
У дома они распрощались. Она еще раз нежно поцеловала его и снова попросила, чтобы он простил ее, она сказала, что уже тогда, познакомившись с ним, она сомневалась и колебалась, стоит ли ей оставаться в Праге, и тут вдруг за короткое время все само собой разрешилось. К тому же она перестала надеяться, что в Праге ей представится случай…
Больше Индра ничего не сказала, только тихонько всхлипывала и старалась подавить в себе плач, как бы стыдясь его.
Людвик уже ни о чем ее не расспрашивал. С этой неожиданной переменой в своей жизни он больше ни на что хорошее не надеялся.
Если начало пражской жизни казалось Людвику стремительным и суетным, насыщенным событиями, то сейчас его дни своим серым однообразием походили на длительную трудноизлечимую болезнь. Внешне все как будто вошло в свою колею, некуда было идти, некуда было спешить. Людвик ни с кем встреч не искал, и никто не искал встреч с ним. Он жил своей одинокой, пустой жизнью.
В комнате теперь он проживал один. Эда не появился, не прислал о себе никакой весточки. В старом шкафу по-прежнему стояла сумка с его вещами и с фотографией его светловолосой невесты. Людвик подумывал о том, что ему следовало бы сумку кому-нибудь отдать, может быть, родителям Эды, может быть, Еве, но пока ни на что не решился.
Квартирная хозяйка, разумеется, поспешила потребовать квартплату за обоих, Людвик не стал с ней спорить.
Иногда об Эде расспрашивал инженер Дашек, но Людвик отвечал уклончиво.
— Этот ваш приятель долго болеет, — допытывался он. — Вернется ли вообще?
— Не знаю, — пожимал плечами Людвик. — У него это серьезно. Постоянный шум в голове. Врачи не знают, что с ним делать. Может быть, он насовсем останется дома.
— Я тоже собираюсь вскорости сбежать отсюда, — доверительно поделился с ним Дашек. — Может, вы займете мою комнату. Там удобнее. И вы смогли бы туда водить девиц. А так вам и девушку пригласить некуда.
Вечерами он с удовольствием завязывал с Людвиком разговор о деревенских жителях, провинциалах, которые сидели у него в печенках, против них он постоянно что-то измышлял.
— Вот вы обратите внимание на то, — втолковывал ему он, — что разная там деревенщина все время надеется выбиться в люди. Вот, например, вы — всячески хотите отличиться, обогнать всех, лишь бы доказать, что вы ровня горожанам, ничуть не хуже их, что и вы не лишены предприимчивости. Вы делаете все, что возможно, лишь бы вас заметили…
— А разве вы родом не из деревни? Ведь вы тоже ездили каждое воскресенье домой, в провинцию…
— Острава — это не деревня, мой мальчик, — оскорбился Дашек. — Меня никогда не считали деревенщиной…
— И все-таки… В конце концов, мы все выходцы из деревни.
Ремеш тоже спрашивал об Эде, хотя Людвик рассчитывал узнать что-нибудь от него — может быть, Эда звонил или сообщил что-нибудь на работу. К сожалению, Ремеш тоже ничего не знал.
— Вычеркнули его из списка сотрудников, — сказал он несколько дней спустя Людвику. — Из-за систематической неявки на службу. И подали рапорт в бюро по найму. Иначе нельзя. Бедняга Эда, теперь у него из-за этого будут неприятности…
«Если бы дело было только в этом, — подумал Людвик, — то можно было бы хоть что-либо исправить. Но теперь едва ли вернешь все на прежнее место».
