Больная открыла глаза, поцеловала несколько раз сына, потом с усилием привстала, поймала загрубелую от работы руку Марьи Алексеевны и прижалась к ней сухими, горячими губами.
— Не оставь Феденьку!
Через несколько дней она умерла.
Тётка рассказывала об этом много раз, и Федя, наконец, поверил, что она и Василий Васильевич ему не родные. Сначала было задумался, но ненадолго. Всё ведь оставалось по-старому. Если для него что-нибудь нужно было купить, она хоть и поворчит, а выпросит денег у Василия Васильевича и купит. Как она ни ругалась, как ни корила, а заботилась, чтобы у Феди было что надеть.
Другой раз прибьёт она его, но, смотришь, через час зовёт ласково:
— Феденька! Иди-ка, поешь шанежек горяченьких!
Федя рос, бегал, шалил, как все дети. Случались и крупные шалости, за которые изрядно влетало. Он хорошо помнит толстую книжку — «Священную историю ветхого и нового завета». Она давно привлекала Федино внимание.
Лежала она на маленьком угловичке под иконами и не давала Феде покоя: так хотелось посмотреть картинки.
А что картинки были — Федя отлично знал.
Иногда тётка брала эту книгу, ложилась на кровать и просила Василия Васильевича:
— Ну-ка, читай, что тут, под картинкой.
— Уйди, стану я читать!
— Почитай! Ты ведь у меня золото! — уговаривала тётка. — Ах, если бы я умела грамоте…
В конце концов дядя соглашался и открывал книгу. Феде хотелось тоже взглянуть, но Марья Алексеевна его и близко не подпускала.
— Тебе говорят, балбес ты этакий! Пошёл! Где ремень?
Любопытство разгоралось. Уж если маменька и папенька так берегут эту книжку, значит, она интересная. Недаром маменька каждый день вытирает с неё пыль чистой тряпкой.
И вот Федя решил рассмотреть её, когда остался один дома.
Сначала просто перелистывал её, а после ему захотелось узнать, что будет, если кольнуть булавкой глаза нарисованным на картинках людям, а после в руки попал карандаш, и Федя не мог устоять от соблазна попробовать писать так же, как написано в книге. На полях появились каракульки и черточки.
За это Федю поставили на колени в угол; Федя решил, что виновата книга: если бы её не было, его не наказали бы.
И однажды, когда Марья Алексеевна и Василий Васильевич ушли в гости, Федя вырвал из книги все картинки, а книгу бросил в печь.
Утром тётка стала класть в печь дрова. Одно полено никак не входило. Она заглянула в печь.
— Что за дьявол, откуда это кирпич? Сверху, что ли, выпал? — недоумевала Марья Алексеевна, роя в печке кочергой.
«Кирпич» оказался её драгоценной книгой.
Феде здорово влетело.
И всё-таки Федя любил своих воспитателей, особенно Марью Алексеевну, а они любили его, хотя тётка часто говорила:
— Господи! Хоть бы захворал да умер!
— Сама виновата, никто тебя не просил женить брата. Теперь вот и майся! — отвечал обычно дядя.
Но стоило какому-нибудь мальчишке разбить Феде нос, как Марья Алексеевна бежала отыскивать обидчика и ругала его на всю улицу, а то и давала затрещину. Она и со взрослыми ругалась, если кто-нибудь из них обижал Феденьку. Но когда она возвращалась в комнату, — попадало Феде.
— Грубиян, дрянной мальчишка, бестолочь!
Феде часто приходилось слышать, как ругают дядю Василия Васильевича. Почтмейстер его отличал, и это вызывало зависть у почтальонов, а главное, у их жен. Василию Васильевичу некоторые солили, как могли.
Почтовая дворня была набита ребятишками всех возрастов. Они шумели, кричали, шалили. Федя, конечно, был вместе с ними. Нередко бывало, что выстиранное и вывешенное для просушки бельё оказывалось вымазанным углем, а из комнат пропадали медяки. Это была общая работа, но всё сваливали на Федю.
— У-у, подкидыш, чума сибирская! — шипели почтальонки.
— Вор, вор, не ходи во двор!
Этим можно было отомстить и Василию Васильевичу за то, что он старший сортировщик, и Марье Алексеевне за то, что она — жена старшего сортировщика.
Во дворе сплетничали, сплетни слышали дети и повторяли их. Федя не спускал никому, кто говорил плохое о дяде. Но конец часто бывал плачевный.
Сердобольные маменьки, жалуясь на то, что Федя бьёт их детей, добавляли:
— Он и меня чёрным словом оборвал, когда я сказала, что нельзя, мол, Феденька, драться.
И Феде опять влетало.
Самым любимым развлечением Василия Васильевича была рыбная ловля. Феде очень хотелось, чтобы дядя взял его с собою ловить рыбу, он старался всячески угодить ему: и сапоги начистит до блеска, и червей накопает, но дядя не брал.
Только, когда Феде исполнилось восемь лет, он сказал:
— Ну, собирайся рыбачить!
