— А вы пейте-с, — посоветовал он. — Холодно ведь на одном месте сидеть. Николай Алексеевич когда ещё встанут. Долго ждать придётся.
Он ушёл. Фёдор Михайлович свирепо взглянул на столик. От кофе, налитого в большой стакан, шёл горячий аромат, сверху толстым слоем белели сливки, корочка у хлеба была такая розовая, поджаристая…
— «Приказали»… Скажите, пожалуйста!
И вдруг весело усмехнулся и взял в руки чашку. «Раз приказали…»
От горячего кофе сделалось тепло. Даже руки согрелись. Теперь и газету почитать можно. А вкусная штука — кофе. Решетников пил его первый раз в жизни.
Некрасов вышел в халате, лысый, сгорбленный, с шафрановым измученным лицом. В этот день он чувствовал себя хуже, чем обычно. Решетников мельком взглянул на него и снова углубился в газетный столбец.
— Что угодно? — раздался тихий, с хрипотой голос.
Решетников встал.
— Я, собственно, к господину Некрасову.
— Я — Некрасов.
Решетников растерянно поднялся со стула и с изумлением глядел в лицо Некрасову. Некрасов?! Этот? А кудри? А высокий рост? А плечи в сажень?! Некрасов?.. Какие глаза у него… точно в душу смотрят!.. Значит, с ним говорить…
Сразу стало жарко. А руки — точно одеревенели.
— Я вчера… рукопись передал… дворнику… «Подлиповцы» называется. Это всё… всё правда… и я…
Фёдор Михайлович запутался, замолчал, тяжело дыша. От волнения слова не шли с языка. В ушах стоял шум, и сквозь этот шум он едва разобрал, что Некрасов просит придти через три дня, так как рукопись он получил вчера поздно вечером. Стало невмоготу. Решетников повернулся и почти выбежал из комнаты. В передней схватил с полу свою шинель и, не надевая её, выскочил за дверь мимо оторопевшего от удивления лакея.
В подвале так холодно, что коченеют пальцы. За плохо приклеенными, в грязнозелёных пятнах обоями шуршат тараканы. Воздух смрадный. Раскинув руки, вниз лицом, храпит сапожник. Рядом его жена всхлипывает во сне, ищет что-то около себя и, не найдя, стонет. Девочку сегодня свезли в воспитательный.
В другом углу, обхватив рукой болванку, спит шапочник. Трое ребятишек, прижавшись от холода к матери, вздыхают, сонно бормочут. В подвале — ни одной кровати. Все спят на полу, на тряпье.
И у Фёдора Михайловича, в его углу около двери, из которой дует, лежит только старый, потрёпанный плед да книги и рукописи, вместо подушки. Одеяло заменяет шинель.
Фёдор Михайлович не спит эту ночь. Не может уснуть. Сидит за единственным в комнате столом. Крошечная керосиновая лампочка издаёт тошнотный смрад. Язычок пламени в закопчённом стекле колеблется, бросает тусклый, неверный свет на исписанные листы бумаги. Сапожник называет эту лампочку «язвой». От напряжения больно глазам, а оторваться от строчек трудно. Застывшие пальцы медленно перелистывают страницы. Это — черновая «Подлиповцев». Ещё и ещё раз посмотреть, проверить — так ли написано, то ли написано.
— Бурлаки… Как живые, перед глазами измождённые, испитые лица. Не люди — мертвецы. Они тянут бечеву. Моросит дождь. Одежонка вымокла, ноги вязнут в глине.
