— Ну, это вам ничего не даст. Займитесь лучше всецело литературой.
Фёдор Михайлович, не отрываясь, смотрел на Некрасова.
Господи, какой человек! Да как же он посмел сравнивать его с Усовым. Да разве можно хоть мысленно произносить «Некрасов» рядом с Ус… рядом с тем торгашом?
И, повинуясь неожиданному порыву, которого не смогла бы остановить никакая сила, Решетников схватил лежавшую перед Некрасовым на столе рукопись «Подлиповцев» и быстро написал на первой странице:
«Посвящается Николаю Алексеевичу Некрасову».
Потом, словно боясь возражения, поднял на Некрасова ещё более бледное, чем всегда, лицо с ярко светящимися глазами:
— Вы уж мне позвольте это, Николай Алексеевич… Я от души, потому что…
И запнулся.
Некрасов долгим, внимательным взглядом поглядел на Решетникова и понял, что в эту минуту он получил самый дорогой подарок, какой только может быть сделан человеку и писателю, и ответил просто, крепко пожимая руку Фёдора Михайловича:
— За это спасибо, отец!
Решетников вышел от Некрасова как во сне. Ликующая, буйная радость, которую он ощущал, чудесно изменила Петербург. Дома, улицы, мостовая — всё казалось прекрасным. И люди… Удивительно, сегодня у всех такие хорошие, приветливые лица.
Решетников шёл в расстёгнутом пальто. Попрежнему дул резкий холодный ветер — он не чувствовал его. Студёные камни мостовой сквозь-тонкие изношенные подошвы сапог на этот раз не причиняли боли.
Прохожие с удивлением оглядывали странного человека с бледным скуластым лицом и сияющими глазами. Он шёл, размахивая руками, улыбаясь.
«Подлиповцы» приняты. Люди узнают правду о несчастных тружениках. Только на полдороге Фёдор Михайлович очнулся, вспомнил о деньгах. Он нащупал в кармане пачку. Столько у него никогда не было. Значит, можно на время забыть о своей нужде, можно послать, немного родным, можно каждый день обедать, а сейчас, сию минуту…
— Эй! Извозчик!
Впервые за всё время службы Фёдор Михайлович вошёл в департамент не бочком, робко, стараясь не наткнуться на начальника, а смело и свободно, с поднятой головой и решительным взглядом. Твёрдым шагом он подошёл к своему столу, за которым ожидал его начальник отделения.
— Вы опять отлучались без спросу? — тихо, зловещим тоном спросил начальник.
— Да, отлучался. Мне нужно было в редакцию журнала «Современник», к господину Некрасову, — чётко выговаривая слова, весело ответил Решетников.
Это было так необычно, так непохоже на «запуганного, забитого писчишку», каким считали его в департаменте, что начальник от изумления вытаращил глаза.
— Да вы пьяны, что ли? Нет уж, довольно! Сию же минуту пишите прошение об отставке! И не просите — не оставлю больше.
— Я и не думаю просить, — также весело ответил Решетников, — освободите, пожалуйста, моё место!
Это уж было совсем что-то такое… Начальник даже слов не нашёл, чтобы как следует отбрить «спятившего писчишку», и молча поднялся со стула.
Фёдор Михайлович схватил лист бумаги и быстро написал прошение об отставке.
С судным отделением департамента внешней торговли министерства финансов было покончено навсегда.
В назначенный час Решетников отправился на обед к Некрасову.
Перед уходом оглядел свой костюм, сапоги.
— Неказисто!.. Ну, делать нечего. Каков есть.
Шёл уже почти смело. Как ни говори, а он уже литератор. И идёт к литератору. И там встретит тоже литераторов. Чего же робеть?
Но когда вошёл в знакомую уже переднюю, увидел лакея, подававшего ему кофе, — стало не по себе.
А тут ещё лакей растворил обе половинки дверей и согнулся в поклоне. Ну, чего гнёт спину, дурак!
В гостиную вошёл сердитый. Пусто. Слава богу, хоть никто приставать не будет.
Сел в самый дальний угол. На резном столике увидел какой-то альбом. Вот и занятие. Но не тут-то было. Из боковых дверей, шурша шёлковым кринолином, та самая… Авдотья Яковлевна, что ли… и прямо к нему. Зачем?
А Авдотья Яковлевна уже протянула руку.
— Вы — Решетников? Давайте знакомиться. Я — Станицкий.
От удивления он даже руку забыл протянуть. А она смеётся:
— Да что с вами? Давайте же руку! Или знакомиться не хотите? Ну же!
Сама взяла его растопыренные пальцы, пожала по-мужски.
— Ну, садитесь. Будем разговаривать.
Села на низенький диванчик, руки на коленях, одна в одну вверх ладонями, сложила. Повернула голову.
— Нравится вам Петербург?
— Нет… да…
— Что «нет» и что «да»?
— Нравится.
— Я ваших «Подлиповцев» прочитала ещё раньше Некрасова. Откуда вы так хорошо бурлаков знаете?
— Жил… там, — с усилием ответил Решетников, хмуря брови.
Он смотрел сердито, отвечал отрывисто. А она, будто ничего не замечая, задавала новые вопросы. Лицо её казалось совершенно серьёзным, хотя тот, кто знал её, сразу бы заметил, что Авдотья Яковлевна охвачена озорной ребячливостью. При каждом ответе Решетникова Панаева делала большие глаза, и они, обычно печальные, загорались лукавым огоньком. В уголках губ дрожала едва заметная улыбка. Она понимала, что Решетников злился.
— А в театре вы бываете? — продолжала она спрашивать.
