— Ну, не будем об этом говорить, — миролюбиво заметила Панаева. — Я вам вот что хочу сказать… Я уезжаю.
— Куда?
Решетников даже приподнялся со стула.
— Недалеко, — грустно улыбнулась Панаева, — на дачу в Парголово.
— А-а! Значит, Некрасова теперь не увидишь…
— Нет… Я одна. Он здесь останется. Я не об этом хотела. Вы приезжайте ко мне на дачу. Хорошо?
— Я приеду, — обещал Решетников. — Только ведь я — скучный.
— А вы не один будете. Мальчики тоже приедут.
— Какие мальчики?
— А маленькие братья Добролюбова. Они живут у учителя, а по субботам приходят ко мне.
Она стала рассказывать о Добролюбове, о его братьях. Решетников понял: Авдотья Яковлевна — по-настоящему добрая, того приласкает, того ободрит… поможет. Вот и с братьями Добролюбова возится. А он, Решетников, ей грубит. Что за свинья! Нет, он будет сдерживаться.
Он и сам не знал, что́ в Авдотье Яковлевне его раздражало, только это случалось часто. Поводов она как будто не давала никаких, была всегда ласкова, внимательна. Вот разве то, что она любила чуточку читать наставления…
Размолвки происходили часто. Собственно, даже не размолвки. Злился, выходил из себя один Решетников.
Он приезжал на дачу вместе с маленькими Добролюбовыми — Ваней и Володей, весёлыми русоголовыми мальчуганами, лазил вместе с ними по деревьям, бегал по аллеям парка. Когда затевалась продолжительная прогулка, к ним присоединялась Авдотья Яковлевна. Мальчики кричали от восторга, а Панаева начинала хлопотать с завтраком. Затем шли в лес. Идти приходилось просёлочной дорогой. Как только Решетников показывался на дороге, — неизвестно откуда набегали ребятишки.
— Ну, что же, угощайте ваших любимцев, — смеясь, говорила Панаева.
— Да ведь ничего нет, — смущённо отвечал Решетников.
— Как это нет? А карманы почему отдуваются? А мальчиков вы чем опять давеча откармливали? Вы потихоньку от меня, а я видела.
— Да это леденцы, — оправдывался Решетников и неловко вытаскивал их из кармана и тут же раздавал ребятишкам.
— Знаете, я детей очень люблю, — задумчиво говорил он. — Гляжу на них и своё детство вспоминаю. Изувеченное оно было. Кажется, приласкай меня тогда кто-нибудь, то привязался бы я всем сердцем к этому человеку. Правда, и мне кое-что перепадало, но мои воспитатели сами были прижатые люди. Я вот не могу видеть, как бьют детей. Самому больно становится.
Он помолчал и потом, рассмеявшись, продолжал:
— Со мной в Перми случай был. Иду со службы домой, несу портфель, а в нём бумаги из палаты — надо было дома вечером всё переписать, чтобы к утру было готово. Вдруг слышу из одного дома крики и плач. Бросил сгоряча портфель на тротуар, а сам — в дом. Вижу какой-то здоровенный дяденька лупит моржовым ремнём парнишку и…
Решетников вдруг осекся, замолчал и нахмурил брови.
— И чем это кончилось?
— Да ничем.
— А всё-таки? — настаивала Авдотья Яковлевна.
— Да так… глупость одна. Начали было драться с этим… он отцом мальчика оказался, да перестали. Чай пить сели. Я уж от него пошёл, когда темнеть стало. На другой день выговор получил.
— За что?
— Да ведь портфель-то я на тротуар бросил. Его подобрали и в полицию представили. Потом целую неделю ходил за ним. Эк, как я разболтался, размяк на чистом-то воздухе, — с усмешкой добавил он и замолчал.
— Послушайте, а где ваши часы? — неожиданно спросила Авдотья Яковлевна. — Заложили, что ли? Стоило и покупать!
— А вам что за дело? — рассердился Решетников.
— Вам же Некрасов только что дал денег. Куда вы успели столько истратить?
— Пропил.
— Я знаю, куда пошли ваши деньги, — сказала Панаева уверенно.
— Ничего не знаете…
— Могу даже сказать, кому вы отдали деньги.
— Ну?
— Студенту, которого вы вчера проводили. Он мне сам сказал.
— Вы его и он вас в глаза не видали. Кто вам мог сказать это? — изумлялся он.
— Вы сами.
— Как я сам?
Решетников начал явно сердиться. Никогда ничего подобного он не говорил Авдотье Яковлевне.
А дело было так. Решетников недавно пришёл очень расстроенный, рассказывал, что студент, сосед по квартире, получил известие о смерти отца. Осталась одна мать с большим семейством. Бедность такая, что студенту не на что было выехать домой.
— Ведь вот какая жизнь, — нервничал Решетников. — Умер отец, а взрослый сын матери помочь не в состоянии. Эх!..
Как раз в этот день Некрасов выдал ему денег.
Фёдор Михайлович очень быстро собрался и ушёл, а на следующий день пришёл и сообщил, что студент уже уехал, ни слова не сказав, откуда тот взял деньги на дорогу.
Панаева рассказала Решетникову, как она догадалась. Он слушал удивлённый, потом засмеялся:
— Вам бы хоть в сыскной полиции служить!
Вернувшись с прогулки, они застали на даче гостей. Из города приехал Головачев и с ним какой-то литератор. Фёдор Михайлович не знал его фамилии: здороваясь, тот буркнул что-то, чего Решетников не разобрал. Заговорил о Некрасове. Литератор, невысокий, с одутловатым бледным лицом, начал подсмеиваться над Некрасовым, над тем, что он целыми ночами играет в карты.
— То-то потом стихи легко пишутся.
