пел шапочник, обтягивая козырёк. Ребятишки, сбившись в угол, сосали леденцы и жадно следили за матерью, раскатывавшей тесто для пельменей, которые приготовлялись под руководством Фёдора Михайловича.
Явился и полуштоф.
Выпили. Поели. Слегка захмелевший сапожник в десятый раз уверял:
— Последним куском с тобой поделюсь, Федька! Деньги-то, ведь у тебя ненадолго. Нашего брата счастье только поманивает. А ты, хоть и учёный, а такой же горемыка, как и я, и он, — указал сапожник на шапочника.
Тот утвердительно мотнул лысой головой.
Здесь, среди этих людей, знающих, что такое труд, было по-настоящему тепло. Это были свои. Фёдор Михайлович обещал приходить часто.
Устройство на новой квартире заняло немного времени. Комната особенной комфортабельностью не отличалась, но она была отдельной, в ней стояла кровать, стол, два стула и даже какой-то шкафчик. Фёдор Михайлович разместил в нём свои книги, разложил рукописи и несколько пар белья, которым опять запасся. Он купил бумаги, чернил, перьев, книг.
Можно было садиться за работу. Отныне он целиком посвящал себя литературе. Судьба «Подлиповцев» убеждала, что литератором он может быть. А раз может — значит, будет.
Никогда ещё Фёдор Михайлович не чувствовал себя так хорошо, как в эти дни. Он стал спокойнее, увереннее. С лица исчезла хмурость, ввалившиеся щёки слегка округлились.
Это были дни отдыха и внутреннего удовлетворения. Первые — за всю жизнь. Но вскоре снова пришлось пережить неприятные минуты. Неприятности шли с родины, с далёкого Урала. Положительно, эта «Северная пчела» принесла одни несчастья. Дело было в том самом очерке «С новым годом», который Фёдор Михайлович даром отдал «Северной пчеле».
Газету с очерком прочли в пермской почтовой конторе. Начальство возмутилось и начало преследовать ни в чём неповинного Василия Васильевича. Тот, в великом гневе, написал Фёдору Михайловичу письмо. Вот оно лежит перед ним. В который уже раз он перечитывает строчки, написанные знакомым почерком.
«Письмо твоё от 3 февраля получил, из коего видно, что ты чрезвычайно доволен остаёшься своим сочинением, напечатанным сего года в «Северной пчеле» № 28, 29… По прочтении означенных номеров, хотя я и не дипломат и считаю себя совершенно против прочих с малыми понятиями и последнего ума, но и тут нахожу с своей стороны совершенно глупым и нездравомыслящим… Через эти статьи, ты знаешь, я лишился места кунгурского, где была мне вакансия; и господин пермский губернский почтмейстер страшно на меня имеет негодование, забирает подробные сведения о твоей отроческой жизни, о самой подсудимости… хочет завести процесс. Я думаю, и екатеринбургский почтмейстер не оставит без того же…»
Этого ли хотел Фёдор Михайлович, когда писал свой злополучный очерк? Он нарочно написал его, хотел показать, как тяжело живётся почтовым служащим. Он рассчитывал, что когда высшее начальство узнает, что почтовым приходится брать взятки, чтобы как-нибудь свести концы с концами, оно подумает о них, прибавит жалованья. Ведь все стремятся жить по-людски. Только этого и хотел Фёдор Михайлович, а вышло вон что…
«И с этого времени не то, чтобы я тебе какие-то, ты просишь, письма выслал, нет… получать от тебя ни одного не согласен. Если даже они тобой и будут посылаемы, то я, не распечатывая, с надписью, буду их обращать к тебе и более ничего не буду в душе о тебе думать, как только один гнев и проклятие. Через тебя я теперь совершенно угнетаем по службе: где бы прежде не обратили внимания, а ныне всё ставится на вид и замечание; а как безвинно и понапрасну горько переносить!»
Бедный дядя!
Было жаль его, было больно оттого, что и теперь не понял он ничего, как не понимал раньше. Злость брала на чиновников пермской конторы: не любят правды, кургузики! Только бы дядя, в запальчивости, не сжёг все письма и детские сочинения.
