Мать выговаривала Артему за беспорядок ласково, беззлобно, ее загорелое лицо светилось румянцем. Только при очень ярком свете можно было догадаться, что и загар, и румянец — это грим: загар — крем-пудра из тюбика, а румянец — румяна, розовая спрессованная пудра из круглой коробочки. Если провести мокрой ваткой по щеке, как мама обычно делала, возвращаясь из театра, то румянец исчезал, выкрасив вату в коричневый цвет.
— Я сейчас, — вяло пообещал Артем и уселся по-турецки на пол, отметив про себя, что мать нарядилась, как в театр. Но почему на телевизоре, как обычно, не видно узких белых билетов? Быть может, она собралась в кино? Но кто же станет мазать губы коричневой помадой из-за обычного кино?
— Сынуля, быстренько, я тебе помогу, — мать быстро присела на корточки, пользуясь тем, что юбка у нее была сегодня с длинным разрезом, сквозь который светились стройные ноги в тонких, прозрачных колготках, собрала стружки на газету, но тут, к несчастью Артема, задела туфлей жестянку с винтами и сверлами. Артем подобрал ее прямо на улице — какой-то автомобилист чинился и забыл посреди дороги свое барахло.
— А это что такое?
— Ма, это сверла, я сейчас спрячу, — Артем, отбросив щетку, которой сметал стружки, вырвал жестянку у матери из рук. Как и все мальчишки, он тащил в дом все, что попало под руку, что казалось ему важным и нужным в хозяйстве, и очень страдал, если мать отправляла наутро его добычу в мусорное ведро.
— Ну а смола тебе зачем? — спросила мать, заглянув еще дальше, под секретер. — Она же может расплавиться, испортить пол. Я выброшу.
— Нет, ма, ты что! — Артем похолодел. — Я буду корабли красить, чтобы не попадала вода.
— Ну хорошо, — уступила мама, — только быстренько. Уже четверть третьего. Мне бы не хотелось, чтобы Арнольд застал у нас беспорядок.
— Какой Арнольд? — Артем нахмурился.
— Дядя Арнольд, один человек, очень хороший, мы с ним вместе работаем.
— Это тот, что меня на «Жигулях» катал?
— Да нет, тот был Виктор Иванович. Вечно, Артемка, ты все путаешь.
Мать вздохнула и, схватив тряпку, стала яростно полировать стол. Артем ждал, что она расскажет ему про Арнольда чуть подробнее. Должно быть, он значил для нее больше, чем сослуживец, коллега по работе. Она раньше ни разу так не волновалась за чистоту в комнате, хотя друзья по работе у них и прежде бывали, никогда не переживала вот так, как сейчас, из-за какого-то неведомого Арнольда.
— А где сейчас Виктор Иванович? — нахмурившись, спросил Артем.
— Уехал в командировку, в Венгрию. Что же ты думаешь, все живут, как мы с тобой? Это у нас с тобой болото. Все как было десять лет назад — так и сейчас. А люди по белу свету ездят, кто на Север, кто за границу, будто сам не видишь?
Мать на миг остановилась у зеркала, взглянув на себя робко и придирчиво-печально. Тут Артем увидел, что и прическа у мамы тоже вдруг стала иной. Обычно она носила «кичку» — так называли повседневную, на скорую руку, прическу, когда гладкие волосы сплетались в косу, а коса закручивалась кренделем и поддерживалась шпильками на макушке, а сегодня волосы у мамы были распущены, пышно рассыпались по спине и плечам, мягкие, блестящие, ароматные, казалось, волос на голове в одночасье стало больше, чем прежде.
