Артем сложил на полку книжки, поднял опустевшую доску секретера, вполглаза продолжая наблюдать за матерью. В последнее время, как перешел в шестой, он вдруг, неожиданно для себя самого, стал ее заново узнавать, разглядывать украдкой родное лицо и руки с длинными ногтями, выкрашенными, как и губы, в коричневый цвет. Раньше он скорее чувствовал мать, чем видел. Знал, что рядом родное, теплое, нежное, сильное, не спускавшее с него глаз, все чувствующее и понимающее, даже когда не договариваешь что-то, пытаешься утаить, а теперь вдруг увидел в матери женщину, невысокую, миловидную, полненькую блондинку с хорошей фигурой, на которую, когда они шли по бульвару, оборачивались и смотрели мужчины, старые и совсем молодые, если мать была одета парадно, как сегодня. Он стал замечать, как много времени она проводит у зеркала, старательно разглаживая длинными мягкими пальцами каждую морщинку, вдруг пробежавшую к вискам. Исподволь следил, как она красит волосы, меняя шампунь и достигая каждый раз нового оттенка: то пепельного, то соломенного, как у манекенов в витрине нового универмага. Этот цвет казался Артему неживым, он молчал, но, оставшись в комнате один и осторожно касаясь склянок, баночек, флаконов, коими было уставлено старинное мамимо трюмо, старался задвинуть, припрятать склянку с перекисью водорода подальше. Потом, осмелев, садился на низенький пуфик и осторожно размазывал по щеке румяна, стараясь понять, почему женщины так любят всю эту краску. Он догадывался, что главная забота матери — быть красивой. Но раньше-то она почти не красилась и не меняла цвет волос, никогда не сидела так подолгу у трюмо, если по телевизору показывали фильм. Теперь ей вдруг стало важно быть красивой. Быть может, для дяди Арнольда? Неужели все эти усилия тратились ради него? Артем почувствовал, как неприятно засосало под ложечкой, так случалось, когда ему становилось обидно или завидно.
— Артемка, ну что ты на меня уставился? — поймав его неосторожный, явно изучающий взгляд, спохватилась мать. — Пойди-ка, подежурь у дверей, а то я боюсь, что прозеваю. Ты же знаешь, баба Вера…
Баба Вера, ветхая старушка, ходившая всегда в ярком, расписанном красными розами фланелевом халате, жила в самом дальнем углу коммуналки, окна ее комнаты выходили во двор. Передвигалась она несмело, не спеша, но, если в дверь звонили робко, неуверенно, как звонят гости, оказывалась у дверей раньше всех. Баба Вера отчего-то не любила мужчин, что бывали в гостях у мамы. Если кто-нибудь приходил, то на следующий день, когда Артем на скорую руку прихлебывал ложкой суп, боязливо примостившись на кончике табуретки возле кухонного стола (в коммуналке трапезничать на кухне было не заведено, это мешало Артему поесть спокойно и как следует, но и тащить тарелку в комнату пороху не хватало, хотелось покончить с едой поскорее, убежать во двор, на тренировку), баба Вера начинала расспрашивать, кто да как зовут по имени да по отчеству, а если с работы, то как человека по званию величать: начальник аль как все — инженер сторублевый. Тех мужчин, что казались ей помоложе да попредставительней, баба Вера называла непонятным словом с уничижительным оттенком — «хахаль»: «Опять к вам хахаль приходил?» Потом баба Вера начинала разбирать да раскладывать гостя по косточкам. Если гость показался ей высок да строен, то получал кличку — жердяй; бородачей, даже если борода была жиденькой, едва охватывала венчиком подбородок, баба Вера называла попами. Выспрашивала: «Поп-то тебе что-нибудь подарил?» Чуть на пороге кухни появлялась мама, баба Вера умолкала, виновато звякнув кастрюлькой, исчезала в своей комнате. Один разок мать, поймав обрывок разговора, спросила подозрительно: «О чем это вы тут с бабой Верой секретничали?» — но Артем смолчал.
Другие соседи чужими гостями не интересовались. Вот разве что бывший штангист Ключкарев. Бездетные супруги Ключкаревы занимали в квартире самую удобную боковую комнату, что позволило им выгородить из нее спальню — уютную комнатку с окном. Ключкарев ходил по коммунальным владениям на кухню или в туалет тяжелой, неторопливой походкой много повидавшего и пережившего человека, его огромная покатая спина заслоняла весь коридор от вешалки до зеркала и внушала Артему страх. Ключкарев придирался к нему и за грязь на кроссовках, не давал ставить в коридоре лыжи и клюшку, а самое главное — не позволял съесть и кусочек на кухне, гнал в комнату, как было заведено у взрослых, не спускал ему промахов, словно и за ребенка его не держал.
Где-то далеко пропел звонок, не дождавшись, пока Артем займет свой наблюдательный пункт.
