— Горит, а какой холодный...
Показалось, что листочек дышал. Прислушался... И почувствовал едва различимый горьковатый запах еще далекой, но уже находящейся в пути осени.
Разгреб пылающий ворох. Земля дохнула на руку холодом. А Григорию стало жарко. Снял шинель, расстелил ее солдатским матрацем, пододвинул рюкзак под голову.
Совсем низко бесконечной отарой бежали облака. Казалось, протяни руку — и схватишь одно из них — мягкое, пушистое, словно ягненок.
«Хорошо вот так лежать и глядеть в небо, когда можно ни о чем не думать. А разве мне сейчас до неба? До листочков? Просто хитрю перед самим собой...»
Резко поднялся и тут же, чуть не вскрикнув, схватился за ногу: таких шалостей она уже давно не прощала хозяину.
Вытащил «Беломор», задумчиво покрутил пачку в руках, снова спрятал и с тяжелым вздохом взялся за костыли. Потом опять достал папиросы, сгреб в кучу золотистые листья, сверху положил «Беломор». «Может, попадется какому-нибудь заядлому курильщику на глаза...»
Если идти со стороны большой дороги, их дом — третий от угла. Со стороны базарчика — десятый.
«А сейчас, может, уже двадцатый или тридцатый, — подумал Григорий, — улица-то к базару застраивалась».
Через базар идти было намного дальше, но все-таки он выбрал этот путь. Хотелось хоть чуть-чуть привыкнуть к родному поселку, к его выщербленным мостовым, тополям, вытянувшимся вдоль домов, как солдаты на поверке, к терпкому запаху осенних садов, непривычно пустынным улочкам.
На базарчике, за прилавками под замшелыми тесовыми навесами тоже никого не было. Григорий с грустью вспомнил, как, выпросив у отца копеек пятнадцать-двадцать, бежал сюда, где почти всегда толпились люди. И потом уже важно вышагивал обратно домой, унося в подоле рубашки краснобокие яблоки или кулек черноватой вишни...
Как давно все это было! Да и было ли?
— Никак, молодой Корсаков вернулся?! — услышал он чей-то недоуменный и в то же время с завистливыми нотками шепот. — Вот Анне-то радость...
Остановился, повел глазами по сторонам и никого не увидел. — «Либо из окон смотрят, либо за заборами прячутся», — решил он и не удивился. Вернувшийся с фронта солдат — большое событие для маленького поселка. Услышав тревожный перестук костылей, не одна женщина, схватившись за сердце, почти не дыша, будет ждать: не оборвется ли этот стук у ее порога... Замолчат костыли у ворот, значит, вернулся, значит, живой, значит, рано еще хоронить непрожитые годы.
А стук все дальше, дальше от дома... Вот и совсем стих... Лишь в глазах надолго застынут боль, тревога, новое ожидание...
Прежде чем постучать в калитку, Григорий еще раз поправил шинель, шапку, тронул ремни рюкзака. Потом зачем-то снял шапку, перевязал тесемки, снова нахлобучил ее по-уставному, чуть скосив к правому глазу. Повел глазами по окнам, забору с нависшим над ним козырьком виноградника, ковырнул кору у тополя.
«Чего же ты медлишь, солдат? — упрекнул он себя. — Стучи! Ты так давно ждал этой минуты!»
Но постучать не пришлось, не успел. Тихо звякнула щеколда, скрипнула калитка...
— Гришенька... Сыночек...
Костыли словно свинцом налились, заныла даже здоровая нога. Григорий прислонился к тополю и только теперь увидел мать. Увидел такой, какой он всегда помнил ее. Маленькой, чуть сгорбившейся, с прядями седых волос, выбившимися из-под вылинявшей косынки, с засученными рукавами, в фартуке, в старых войлочных шлепанцах.
А чуть позднее он ощутил на щеках знакомые с детства шершавые ладони, и его слезы смешались со слезами матери...
Мать в баню не пустила.
«Ничего, и дома помоешься. Столько лет не видела, и опять уйдешь... Нагрею воды — не хуже, чем в бане будет!»
Да Григорию и самому не хотелось уходить. Так, совсем бесцельно, он бродил по дому, держась за стены, потом вытягивался на кровати в своей комнате — маленькой, с одним окошком, выходящим в сад и закрытым огромным кустом сирени.
Сколько раз там, «где до смерти четыре шага», вспоминал Григорий свой «рабочий кабинет», как он важно именовал в детстве эту комнату. Закрывал глаза — и видел железную кровать с пружинным матрацем, книжный шкаф, столик с прикрученными к нему тисочками, выглядывающий из-под кровати ящик, в котором хранились остатки детского «конструктора», мотки проволоки, испорченные электровыключатели, тронутые ржавчиной шурупы и прочие «сокровища».
А когда Григорий очутился перед заветной дверью, ему было боязно потянуть за ручку. Казалось, что, как только откроется дверь, исчезнет картина, нарисованная воспоминаниями. Ведь не могло же все остаться таким, каким оно было много лет назад!
Григорий осторожно заглянул в приоткрывшуюся дверь и невольно заморгал, не веря себе: все в комнате было так, как тогда, много лет назад, когда он в последний раз был здесь.
Выдвинув из-под кровати ящик, Григорий долго перебирал железки. Ведь это была его мальчишечья история, оборвавшаяся в восемнадцать лет! Любая вещица, хранившаяся в ящике, могла напомнить, рассказать о каких-то событиях в его жизни.
