Вот склепанные полоски жести, вырезанные из консервных банок. Кажется, еще в пятом классе Гриша долго мучался, но все же смастерил электромоторчик. Когда моторчик заработал, мальчишка с победным криком ворвался в кухню:
— Мама, он крутится! Крутится!
Мать, не поняв в чем дело, сначала испугалась, прижала к себе упирающегося взлохмаченного мальчугана. А потом, освободившись от маминых рук, Григорий увидел на ее глазах слезы.
Тонкие ленточки бамбука — остатки от планера, сделанного вместе с другом детства, одноклассником Витькой Поповым.
— Мама, — спохватился Григорий, — а что с Виктором? Жив он?
— Нет, сынок, — тяжело вздохнула мать. — В сорок третьем похоронная пришла... Под Орлом погиб Витя. — И вытерла передником набежавшие слезы.
«Значит, и Витьки нет! Это уже восьмой из нашего класса. А сколько же всего было у нас ребят? Тринадцать или четырнадцать?»
Стал перебирать по партам. Получилось тринадцать.
«Чертова дюжина. Вот тебе и причина невезения!»
— И Галка тоже погибла, — вполз в уши шепот матери, — в Ленинграде, в блокаду...
— Галка была на фронте? Галка? Воевала?
Григорий так резко повернулся, что чуть не упал. «Галка — и вдруг солдат!»
Григорий попытался представить Галку в кирзовых сапогах, в шинели, перехваченной ремнем, в потертой шапке-ушанке — и не смог. Из сапог все равно выглядывали загорелые, в ссадинах ноги, шинель тут же оборачивалась цветастым сарафаном, а косички-рожки не могли спрятаться даже под завязанными ушами шапки...
— Сама ушла... добровольно... в медсестры, — продолжала мать. — Ее не брали... Так она поехала в город, в госпиталь. И там ей экзамены устроили. Она все знала, что ни спрашивали! А потом на фронт ушла. И вот...
— Я полежу немного, мама, — чуть слышно произнес Григорий. — Устал с дороги... А почему же ты не написала мне об этом?
— Ложись, ложись, сыночек! — захлопотала у постели мать, сделав вид, что не расслышала последнего вопроса. — А тем временем вода согреется... Ложись, ложись, поспи!
Григорий молча лежал, старательно разглядывая желтое пятнышко на потолке.
На кухне послышались голоса. Прислушался.
— Спит, спит, не ходите даже... Не пущу, не пущу!
Потом опять раздавались чьи-то просящие голоса, возмущенный голос матери, стук калитки...
Григорий долго не мог сообразить, где он. Только сейчас он видел, что приехал домой, видел плачущую мать, Витьку, Галку... А эта комната? Может быть, сон продолжается? Справа от двери — выключатель. Если все это не сон — значит, сейчас загорится электричество...
Нащупав костыли, Григорий подошел к двери, щелкнул выключателем. Яркий свет залил комнату, выхватил из темноты за окном куст сирени.
«Я уже не сплю, я действительно дома!» — с облегчением подумал Григорий. И тут же в отчаянии опустился на стул: Витьку и Галку он не мог видеть! Их больше нет! Витька и Галка были во сне...
За дверью послышался шорох. Не вставая, костылем толкнул дверь.
— А я подойду-подойду, послушаю — спишь! — мать старательно водила тряпкой по столу, пряча глаза от сына.
И Григорий знал, видел, понимал, почему она это делала. Стоило только матери оказаться рядом, и куда-то исчезали, пропадали годы, за которые он повзрослел, война, ранение, костыли. Исчезали, словно все это было написано мелом на классной доске, а потом по написанному несколько раз провели влажной, мягкой подушечкой... Григорий вновь почувствовал себя мальчишкой. Ему хотелось прижаться к матери, спрятать лицо у нее в коленях, замереть, когда ляжет на волосы мамина рука, которую не спутаешь ни с какой другой...
— Вот и хорошо, думаю, — с нарочитой беззаботностью продолжала мать, — пусть отдохнет с дороги. А тут еще соседи — один за одним, один за одним... Никакого спасу нет... «Хоть глазком, говорят, поглядеть на Григория». Еще успеют посмотреть, какой ты есть...
«А какой же я есть на самом деле?»
Григорий подошел к простенку, пригнулся, вгляделся в небольшое, в деревянной раме зеркало. Оттуда на него глянуло широкоскулое лицо, мальчишеская челка, небрежно упавшая на лоб, упрямо сжатые губы, чуть оттопыренные уши.
«Вот такой я и есть, — подал Григорий к зеркалу плечо с зажатым под рукою костылем. — Теперь полная картина...»
Поужинав, Григорий поцеловал мать и ушел в свою комнату. Долго лежал с открытыми глазами, пытался о чем-то думать, что-то вспомнить — и тоже не смог. Все вытеснило какое-то странное состояние покоя, когда ни вспоминать, ни двигаться было просто нельзя...
Солнечный луч, с трудом пробравшись сквозь куст сирени, на минутку задержался на лице спящего. Григорий, потянувшись, открыл глаза.
— Подъем! — чуть слышно скомандовал он и осторожно спустил ноги с кровати, прислушался. В доме было тихо. Значит, мать еще спит. Пусть поспит, устала.
Тихонько оделся и, стараясь не стучать костылями, пошел во двор. По пути заглянул в большую комнату. Кровать матери была уже прибрана. В кухне матери тоже не оказалось.
— Уже убежала, — покачал Григорий головой. Сколько он помнил мать, всегда видел ее куда-то спешащей, что-то делающей, о чем-то хлопочущей, — утром, днем, вечером...
