В этот день Григорий рассказал Наташе все о себе. Время от времени он бросал тревожный взгляд на девушку: не надоело ли его слушать? И, чувствуя на своей руке нетерпеливое похлопывание, продолжал говорить, удивляясь собственному красноречию.
Проводив Наташу до больницы, Корсаков все-таки решил воспользоваться оговоренным отгулом. Он чувствовал, что возиться с машиной просто не может. А копаться так, без настроения, нельзя. «Старушка» может обидеться. «Завтра возьмусь по-настоящему. Весь день буду возиться, не разогнусь... А вечером опять увижу Наташу! Снова! Только чтоб Лева путевку не притащил. Да еще боюсь — слов не хватит, сегодня, наверное, все выговорил».
Но слов хватило. Хватило даже тех, которые Григорию не очень-то хотелось произносить.
Внимательно слушая рассказ Григория о его ночной встрече в румынском подвале с Лешкой Коньковым, Наташа вдруг остановилась, тронула Корсакова за рукав.
— Скажите, Гриша, а вам самому приходилось убивать?
Григорий недоуменно взглянул на нее.
— Я же почти три года на фронте пробыл.
— Ну и что? Другие всю войну были в армии, а фрицев в глаза не видели.
— Я — десантник, — с горделивыми нотками проговорил Корсаков, — а десантникам не только автомат, а и нож, кулаки, зубы приходилось пускать в ход...
— И вы пускали? — шепотом спросила Наташа, и Григорий заметил в ее глазах испуг.
— Я затем и ушел на фронт, чтобы мстить за отца, за всех, у кого фашисты отняли дом, семью, жизнь... Может быть, я немного по-газетному говорю, но это правда! А потом, — глядя прямо в глаза Наташе, добавил он, — разве на фронте — убийство?
— Вы не так поняли, — перебила Наташа, — просто мне кажется, что вы, по своей натуре, не сможете убить человека... Она у вас — больше женская, ну, как у девушки...
— А я и не убивал человека, людей, — нажал Григорий на последние слова. — Я фашистов бил. Они же не люди! Кстати, девушки не хуже нас воевали. — Он совершенно явственно представил Галку в шапке-ушанке, в серой шинели, перетянутой ремнем...
— Ох и закружилась я, сынок! — проговорила мать, входя в комнату к Григорию. — Да хочется, чтоб не хуже, чем у людей было. Новый год, он не каждый день бывает! Ну, сейчас все готово, хоть гостей сажай за стол. А придут гости-то? — не без лукавства спросила она.
— Я никого не приглашал, — улыбнулся Григорий, понявший намек матери. — Вот только тебя хочу пригласить.
— Это еще куда?
— В клуб.
— А чего я там не видела?
— Не чего, а кого...
— А-а-а... Вот оно что!.. Ну, тогда иду одеваться.
Из клуба они возвращались втроем. Григорий, улыбаясь, шел сзади, ловя долетавшие до него обрывки фраз:
«Воронеж... медсестра... отец... мать...»
«О себе рассказывает», — подумал он.
Мать вошла во двор последней, прихлопнула калитку, незаметно пожала локоть сыну, видимо, одобряя его выбор.
В «рабочем кабинете» внимание Наташи сразу же привлекла Галкина фотография.
— Кто это? — чуть приподняв брови, спросила она. — Красивая какая...
— На тебя похожа! — вырвалось у Григория. И с неосознанной грустью подумал, что еще совсем недавно Наташа была похожа на Галку, а теперь Галка похожа на нее...
...Проводив девушку, Григорий долго всматривался в фотографию, чувствуя, что так, как сегодня, он последний раз разговаривает с Галкой.
— Ты умная, ты хорошая, — шептал Григорий, — ты поймешь... должна понять меня! Я не могу лгать, но такого, что со мной сейчас происходит, раньше никогда не было. Наверное, Галка, мы все-таки не любили друг друга по-настоящему. Ну, ответь, ответь мне, Галка! Ты же видишь, как мне и радостно, и тяжело?
Галка, конечно, видела, но молчала...
Свадьбу отпраздновали тихо, не так, как было принято в поселке. Не помогло и то, что пришлась она на майские праздники. Среди приглашенных были родители Галки и Виктора, и Корсаковы боялись, что свадебный шум большой болью отзовется в их сердцах. Поделились своими опасениями с Наташей, с Касымовым, те поняли все с полуслова, согласились.
— Пусть свадьба будет тихой, да жизнь громкой, — заключил Касымов.
За столом Григорий не сводил глаз с Галкиной матери. Ему казалось, что она никак не может отделаться от недоумения, вызванного происходящим в доме Корсаковых. Когда, забывшись на минутку, Акрам Рустамович рявкнул протодьяконским басом, а гости поддержали: «Горько! Горько!» — глухо звякнув, вырвалась из ее рук вилка. Долго она искала вилку под столом, потом старательно терла ее салфеткой, пряча покрасневшие глаза.
Григорий и Наташа переглянулись, хозяйка, схватив плетенку с хлебом — «надо еще подрезать!» — заторопилась на кухню. Они поняли, что хотела сказать и не сказала Галкина мать.
— Я боюсь, что Галка всегда будет стоять между нами, — шепнула Наташа Григорию. Тот сделал вид, что не расслышал ее слов.
— ...Вот и верь после этого мужчинам! — Наташа сердито сжала губы, но глаза ее весело смеялись. — Делают предложение, в любви до гроба клянутся! Обещают на руках носить, никогда не ссориться! И вот тебе, пожалуйста! Не успели один-единственный годик вместе прожить, а такой сыр-бор разгорелся.
