— Значит, за бутылку водки вас можно купить и продать? А то, что вы невиновного человека могли под тюрьму подвести? Это как? Ему — в чужом пиру похмелье?
— Да уж так получилось... — заюлил глазами Лека, переминаясь с ноги на ногу. — Сиротин уговорил: «Все равно, — говорит, — вас очкастый под срок подведет... Хапуга!.. Лапошник!..»
— Ребят, говорит, обирает, — поддержал его Шин. — А туда же, под честного работает... И сказал, с кого он деньги требует. Потом, говорит, пишите и вы заявление, больше подписей — лучше поверят. А что он вор, говорит, я отвечаю! Продиктовал, что написать, мы и написали...
— Смотреть на вас, подлецов, противно! — прервал их Корсаков. — Не знаю, что решит директор, но я бы на его месте за такие фокусы вас туда спровадил, куда вы его упечь собирались. Не хочется еще одного персонального дела заводить, а то бы я об вас заводную ручку изломал. Случись быть на фронте вот с такими, как вы! И в цепи рядом лечь нельзя, не то что в разведку пойти!
— Ну ты, Гриша, фронт не трогай, не надо... — с униженной улыбкой попросил Лека. А в голосе его звучала затаенная угроза.
— Я попрошу директора, — не обращал внимания на Леку, продолжал Григорий, адресуясь к Шину, — попрошу, чтобы ни в коем случае не прощал вас и размотал за вашу подлость на всю железку! Такие вещи не прощаются!
— Нет, ты посмотри, что за человек Анатолий Петрович, — делился с Головановым Григорий. — Другой бы загнал эту шайку-лейку куда Макар телят не гонял, а он только грустно улыбается и головой качает: месть, мол, не в наших принципах. Сейчас, говорит, еще из них можно людей сделать настоящих. А потом будет поздно... И кто-то же, говорит, должен с ними повозиться? Не знаю, — вздохнул Григорий, — или я чего-то недопонимаю, но до меня это ангельское всепрощение не доходит...
— Так уж и не доходит? — переспросил Иван.
— Не доходит.
— А чего же ты тогда в инвалида не запустил бутылкой, которой он швырнул в тебя?
— Ну, — хмыкнул Григорий, — это же совсем другое дело!
— Не совсем уж оно и другое, — спокойно парировал Иван. — Просто очень часто мы чувствуем свою вину там, где, на первый взгляд, ее совсем нет. И казним себя в душе: опять что-то или кого-то проглядели. Отсюда и всепрощение...
— Ты, правда, так думаешь, Ваня? — тихо спросил Григорий и почувствовал крепкое пожатие. — Ладно, хватит об этом. Завтра воскресенье. Куда свои стопы направим? Опять на рыбалку махнем?
— Не придется, — скорбно поджал губы Иван, — директор сегодня и на базе, и в столовой агитировал, чтобы завтра поработать. «Фронт работ мы сдерживаем», — говорит. Сам тоже, сказал, будет «баранку» крутить... И знаешь, что мне понравилось, Гриша? Его подход к людям! Никакой игры, никаких спектаклей, никаких громких слов! «То, что я буду сейчас говорить, — стал подделывать Иван голос директора, — совсем не считайте обязательным для себя. Кто хочет — соглашайтесь, кто нет — ваше дело. Клянусь, — приложил он руку к сердцу, — даже косо никогда не посмотрю на отказавшихся! Сами знаете — работы навалом, сроки — сжатые, вашего брата не хватает. Кто может, поработайте и в выходные дни. В тайне от профсоюза, разумеется... — хитро прищурился он. — Я, кстати, тоже поработаю с вами. В такие дни не могу: как белка в колесе крутишься, а в воскресенье с удовольствием покручу «баранку». Могу даже посоревноваться, если найдутся желающие». Но крикуны-то еще у нас не перевелись.
— А отдыхать когда?
— И так ишачим без просвета!
— В неделе семь дней, а для нас ее на десять растянули! — послышались голоса.
Киселев только улыбнулся.
— Чего же вы шумите? Я же в самом начале сказал, что приглашаю тех, кто не устал, кто может поработать. Это не приказ, даже не просьба, просто приглашение!
— Смотри, Григорий, — возбужденно говорил Голованов. — Ну что особенного сказал человек? Совсем ничего, самые обычные слова. А ведь все придут, даже те, кто кричал, что им «здоровье дороже». Вот что значит просто, по-человечески, поговорить с людьми. Другой бы пришел, начал о высоких материях прямо по газетам шпарить, о том, что вся страна на нас смотрит! Мы что, газет сами не читаем?
— Да, Киселев совсем не такой. Во, мужик! — поднял большой палец Корсаков.
Ему чаще, чем Ивану, приходилось сталкиваться с директором, причем не в кабинете, а в гараже, в ремонтных мастерских. С виду Анатолий Петрович только что из подростков вышел, но возле машины — богатырь-богатырем. Наморщит лоб, прислушается и скажет шоферу: «Сегодня не выезжай из гаража, коренной подшипник застучал, менять надо». Вскрой мотор — точно! Другой раз шофер с механиком с ног собьются, ища неисправность. Киселев подойдет: «А ну-ка, позвольте, братцы, мне». Засучит рукава, нужно — под машину полезет, и все с шуточкой, улыбочкой.
Григорию всегда казалось, что справиться с таким народом, как шофера, может только человек, похожий на их командира десантной бригады. Рост, плечи, голос — все шло у командира под первыми номерами в бригаде.
С Киселевым у них даже близко нет ничего похожего, а справляться с ребятами директор может.
