— Помощник нам растет, — добавил Харитон. — Это он прибежал сказать о казаках, он всполох бил. Здорово попало от казака?
— Зато и я хватил его каленым дикарем. А то бы дяде Самсону быть без головы.
— Слышь, Самсон? Сапоги парнишке купи. Прочитай-ка нам свою новую песню.
Я вынул тетрадь. Харитон, увидев ее, воскликнул:
— О–о, да у него тут вон сколько!
— Плохо что-то клеится, — сознался я и, отыскав, начал читать новое, не дописанное в поле, на барской меже, стихотворение.
— Хорошо, — похвалил Харитон. — Верно, мы терпели до поры, потом взяли топоры. И вот пики насадили. О земле тоже верно. Наша должна быть вся земля. Еще будешь писать, напиши, что у нас есть родные братья — рабочие. С ними мы заодно. Не забудешь?
— Нет, не забуду, — сказал я.
Что-то тяжелое грохнуло и загудело… Я бегу в село, кричу: «Казаки, казаки!» Вот уже церковь, вот веревка от колокола. Я испуганно бью, кричу, бью и кричу. Кто-то ударил в плечо.
— Петька–а, Петька, вставай!.. Вставай скорее!
Я проснулся.
— Отец, отец!.. — кричала мать.
Босиком выбежал на улицу и остановился, пораженный. Изо всех изб выскочили люди, что-то кричали. А колокол все бил всполох. Вот ударили во второй, в большой. Он гудел страшно, будто стонал.
— Где горят? Где горят? — выбежала мать, а за ней и отец. — Куда народ-то бежит?
Я не успел ответить матери: из верхнего конца на взмыленной лошади один за другим пронеслись верховые. Не переставая, они кричали:
— Казаки, казаки! Эй, люди–и, казаки едут!
Они промчались мимо. Одного я узнал. Он гулял на свадьбе у дяди Дениса. Верховые были из деревни Тучино.
— Ма–атушки! — взвизгнула Марья, жена убитого Ивана Беспятого, и упала.
У меня затряслись руки и ноги. Взглянул на мать.
Лицо у нее синее, как тканина. Тонкие губы дрожат.
Бом–бом–бом–бом! — гудел большой колокол.
— Мамка, не бойся, не тронут! — крикнул я и побежал к церкви.
Холодно, чуть занималась заря. Возле церкви народ. Бегали с места на место, что-то кричали. Верхом на казачьих лошадях прискакали Лазарь и Харитон.
— Мужики! — закричал Харитон. — Что вы ералаш устроили!.. Прекратить звон! Скажите, чтобы перестали. Дружинники… десятники, соберите отряды… По местам! Крикните, чтоб перестали звонить!
Мы, куча ребят, вбежали в колокольню и, опережая друг друга, полезли наверх. На колокольне — Тимофей Ворон и Евсей. Они били в набат. Мы замахали руками, у Евсея вырвали веревку.
— Где казаки? — бросились мы к окнам.
— На бугре. Вон к Тучину спускаются.
В предрассветной заре едва видны дали. Но зоркий глаз Ворона заметил, как с горы медленно сползало что-то грозное. Когда стих звон, Харитон крикнул нам:
— Видно?
— Видно, видно!
— Ну-ка, мужики, по местам. Тимофей, Евсей, слезайте!
Громыхая по лестнице, мужики спустились, а мы, ребятишки, остались на колокольне. В окна дул ветер.
— В окопы, товарищи! — раздался грозный окрик Харитона. — Верховые, на коней! По местам! Умереть, так умрем, живы будем — увидимся. Кто хочет покинуть село — езжайте!
Харитон и Лазарь ускакали во второе общество. С колокольни нам видно, как народ — кто на лошадях, кто пешком, вооруженные длинными пиками и ружьями, побежали в верхний конец села, к кладбищу, где окопы. Вчера там установили пушки. Из них стреляли обрезками железа. Осколки долетали до бугра, где стояли щиты.
Скоро выехали на лошадях из второго и третьего обществ. Пешие побежали к окопам, верховые ударили левее, к оврагу. Там будет засада. Она расположена по обе стороны дороги.
Видны нам и окопы, и грозно — в два ряда — стоящие косо, остриями вперед — колья. Впереди кольев — солома. Под ней — бороны, собранные со всего села. Бороны разбросаны и по переулкам при въезде в улицу.
В селе проснулись все. Запрягали лошадей, сажали ребятишек. Сонные, ничего не понимая, ребятишки плакали. Одна за другой подводы рысью тронулись в нижний конец. Правили лошадьми или дряхлые старики, или бабы.
…Еще люди — с кольями, топорами, подавалками Прибежал Кирилл, за ним, прихрамывая, дед Никита. Возле нашей избы суетится мать, она кого-то ищет.
Послышались выстрелы. Нет, это дядя Федор хлопает. Он зовет нас, подпасков. Он хочет выгонять стадо.
Я сбежал с колокольни. Мать, увидев меня, что-то крикнула. В голосе ее слезы.
— Тятька где?
— Убежал.
— Куда?
— Туда! — махнула ода рукой к кладбищу.
— Воевать, что ль?
— Воевать, окаянный. С вилами.
Не до смеха мне, а чудно: отец наш побежал воевать.
— Ты, мамка, что будешь делать?
— Пес его знает.
— Бери девчонок, Никольку, Ваську, Фильку, возьмите каравай хлеба и бегите на Кокшай. Бабы туда двинулись.
— А ты?
— Я пойду стадо выгонять. Скот надо спасать.
Мать обрадовалась. Я вбежал в избу, обулся, схватил кусок хлеба и тронулся в верхний конец улицы, откуда мы ни разу еще не выгоняли стада. Навстречу рысью мчались коровы, вперемежку с овцами и телятами. Мельком заметил — многие коровы были недоены.
Скот будто тоже почуял тревогу. Ни одной коровы в огороде, ни одна не повернула домой. Смешанное стадо мычало, блеяло, ревело, телята жались к коровам.
Теперь нас, пастухов, всех вместе, девять человек.
