«Письмо помещика майора Баранцева министру.
Ваше высокопревосходительство, неужели в вашем сенате половина сумасшедших? Кто дал право убивать народ зря и без суда? Казаки и драгуны — это башибузуки. Офицеры вешают и расстреливают народ без суда и следствия. Несчастных крестьян бьют зря, жен и девиц насилуют по всей России. Таким зверством озлобляют и вооружают весь народ.
Помещикам хотят платить убытки за разорение. На это вы ассигновали тридцать четыре миллиона. Почему только помещикам и дворянам платить? Крестьянские села выгорают дотла, а ведь казна им не платит? Обозлили вы всю Россию, и теперь крестьяне говорят, что надо убивать всех дворян поголовно. Тюрьмы переполнены, поарестовали зря деревенских учителей и учительниц, и детей теперь некому учить. Какой это подлец распорядился арестовать? Разбойников бы вот следовало пороть и допрашивать, где деньги, а потом вешать, но их не вешают, а этих несчастных и невинных мучают. Матери в тюрьмах, а дети дома плачут. Какой это зверь высокопоставленный распорядился и дал право всякому становому бить розгами крестьян? Прочтешь газеты — и везде муки народа, и слезы, и увеличение нищих по России. Мужики так и говорят, что дворяне всю Россию разорили. В японской войне за маньчжурские лесные концессии Безобразова, Алексеева и Абазы солдаты кровь лили, жизни лишались. Кому нужна была война с японцами? Зачем на нее ухлопали два миллиарда рублей? Да. за эти деньги лучше бы выстроили двести тысяч школ или больниц. Ох, плуты и воры! Пожили дворяне триста с лишним лет и хватит, дайте и мужику земли, хотя бы за плату. А то развели жулья, и дворяне все деньги промотали. Осрамились в Японии, теперь на мужиков напали. А мужик вас всех кормит. Надо выпустить из тюрьмы невинных мучеников, особенно крестьян. Не озлобляйте народ, прекратите расстрелы безоружных».
Мишка окончил чтение. Все молчали. Первым заговорил кузнец:
— Не верится, что помещик писал. Кто-нибудь из наших, а может, сам Толстой.
— Знамо, Толстой, — поддержал и Ворон. — Он лихо распекает.
— Здорово отчехвостил. В сенате, слышь, половина сумасшедших.
— Толстой больше на синод нападает.
— А это не все равно?
— Нет. Синод — духовная власть, а сенат вроде совета при царе, — пояснил Харитон.
— Один черт, что синод, что сенат! — сказал Самсон. — А вот о бабах и ребятишках нам надо подумать. Харитон, не вывезти ли их куда на время?
— Обсудим, — сказал Харитон. — Мельницы работают?
— Крутят.
— Надо всю барскую рожь перемолоть. Кто хочет, пусть в другие села к родным везет. Казенные лошади где?
— У Гагары на конюшнях. Да, слышал, Семен Гагарин мужиками убит на усмирении в Белоруссии?
Кузьма тоже с ним. Усмирители! Там они усмиряют, а тут их усмиряют.
— Ты что? — спросил меня Харитон.
— Так пришел.
— Молодец, упредил нас. Так и делай. Заметишь — беги сюда. Песни пишешь, аль бросил?
— Пишу, — сознался я. — Новая есть.
— Напиши, как мы казаков хлестали. Напиши, чтобы ее петь можно было. Ну, вроде «Вставай, поднимайся, рабочий народ».
Харитон похлопал меня по плечу. Телеграфист посмотрел на меня с удивлением.
— Это не дяди Ивана сынишка?
— Видишь, облик-то тетки Арины.
Мне лестно слышать, что я похож на мать.
