— На ветлы стражников! Вожжи! Вожжи давайте!
— Братцы, не надо… братцы! Сами мужики! — взмолился один стражник, став на колени.
— Вспомнил, полицейская морда? Бей, один ответ!
— Никакого ответа. Революция, мужики! Рабочие с нами! Долой царя с престола! — крикнул Харитон.
У забора учительского сада голосило несколько Женщин. Мы побежали туда. В канаве лежал наш сосед старик Сафрой, с рассеченной головой. Мертвым унесли и Ивана Беспятого.
— Алю–лю! — раздалось в той стороне. — В овраг их! В овраг бросайте!
Нескольких верховых народ прижал к самому краю оврага. Верховые не отбивались, а толпились, толкая лошадьми друг друга.
— Прыгайте, прыгайте, ироды! — кричали им.
— Сваливай падаль! — ринулся на них с колом Ворон, и верховые один за другим начали бросаться вместе с лошадьми в обрыв. Некоторые успели спрыгнуть с лошадей.
— Тятька, урядник, сбежал! — закричал Авдоня. — К учителеву саду тронулся.
В мундире, бросив где-то шинель, пригнувшись, вдоль плетня мчался урядник. За ним бросилось человек десять с кольями, двое верховых.
— А–а-а–а! — послышалось от сада.
Над канавой замелькали колья, вилы. Сквозь пронзительный крик были слышны глухие удары.
— Убили! Убили!
— Эй, казаки удирают!
— Лови! Не пускай их!
Пять казаков, топтавшихся на краю оврага, видя свою гибель, вдруг решили прорваться. Круто повернув лошадей на народ, они взмахнули нагайками и ударились в прогал повалившегося плетня Щигриных. Сучья яблонь хлестали их по лицам, сшибли с них фуражки. Выскочили из сада на улицу, потом — на церковную площадь и помчались в конец села.
— Гони за ними!
, Вдогонку взметнулось несколько верховых из Владенина.
Все кончилось…
Из оврага испуганно выбирались несколько казаков и стражников. Они без шашек и револьверов.
— Лезьте, лезьте, не тронем.
Под конвоем отвели их в пустующий амбар, где когда-то сидел Лазарь. Он и запер их. Когда шли обратно, я вдруг вспомнил, зачем послал меня старик Федор. Дотронувшись до руки Лазаря, я громко прокричал:
— Дядя Лазарь, эй, ведь ваша корова отелилась!
— Что? — посмотрел он на меня, как на сумасшедшего.
Ни днем, ни ночью нет никому покоя. От стара до мала все толпятся на улицах. Возле церкви не раз собирались сельские сходы всех четырех обществ. Вчера на сходе выступали трое, приехавшие с Харитоном из города. Один из них — племянник Тимофея Ворона, телеграфист Мишка. Они, как и Харитон, называют мужиков «товарищами». Харитон привез еще оружие, книги, газеты, кучу объявлений. На сходах записывались в боевую дружину. Ходили по улицам с красными полотнами. На полотнах такие смелые слова: «Долой царя! Земля народу!», «Долой помещиков–крепостников!», «Союз рабочих и крестьян». На стенах, на крыльце въезжей избы, на сенях школы, на церковной ограде — воззвания. Их много. Вот крупная листовка о трех конституциях. Ее на сходе читал и пояснял Харитон. В одном столбце листовки сказано, чего хотят полиция и чиновники, в другом — чего хотят богачи и кулаки, в третьем — чего хотят рабочие. Полиция хочет, чтобы царь был таким же самодержавным, каким он и есть; богачи хотят, чтобы их самих избрали к царю в палату, а рабочие никакого царя не хотят. Они требуют, чтобы власть была выборной от трудового народа, от рабочих и крестьян. «Тогда, — сказано в листовке, — свободный, просвещенный народ сам будет вести свои дела, будет бороться за такие порядки, чтобы вся земля и все заводы принадлежали трудящимся».
То и дело приезжают мужики из других сел. Они о чем-то договариваются с нашими. Слышно, уже восстали четыре волости, прогнали семнадцать помещиков. На вчерашнем сходе телеграфист Мишка прочитал перехваченную телеграмму. Телеграмма в Петербург, в министерство: «Жгут наши усадьбы, — кричат помещики, — грабят. Защиты нет, войска мало. Просим увеличить число войсковых частей и казаков Умоляем о помощи. Иначе — полное опустошение губернии». Под телеграммой семнадцать подписей, в том числе подпись нашей барыни.
Мне хочется быть все время в селе, но Захар за меня пасти не идет. Обо всем узнаю только вечером. Харитон наказал, чтобы и мы, пастухи, посматривали.
…Вечером, подгоняя стадо домой, мы увидели не обычную картину: мост через Варюшин овраг разобран, от кладбища к гумнам выкопана глубокая извилистая канава Впереди канавы бугор, перед ним на всем протяжении разбросана солома. Пригнав стадо, узнали, что канава — это окопы. Под соломой, вверх зубьями, бороны. Еще узнали, что во всех кузницах села куют копья, пики.
После ужина я направился было на улицу, но мать стала в дверях.
— Не пущу! Никуда не пущу! Убют. Это ты взбулгачил людей колоколом.
Не ожидал я этого от матери. Л она, чуть не плача, продолжала:
— Забрали бы уж Харитона с Лазарем. Теперь гляди, что пойдет. Всех постреляют.
— Пуль не хватит, — заметил я.
— Не твое дело лезть. Выстилку дам. Живо у меня залезешь на печь!
— И залезу. А ты иди, цыгоняй стадо!
— Черт и со стадом! — крикнула мать.
Отворилась дверь, вошел Павлушка. Мать сразу утихла. Она знала, что раз пришел Павлушка, я никуда не пойду, а буду говорить с ним.
— Что на улице?
— Плохо, — вздохнул он.
— Расскажи.
