Пока я писал письмо, мать, думая, что теперь я никуда не уйду, покосилась на меня и тихонько вышла с Маврой.
— Пойдем старика Никиту навестим, — сказал т Павлушке.
Забрав тетрадь и карандаш, мы вышли. Было уже темно, в редкой избе горел огонь. На улице тихо; крадучись ходил народ. Прошли мимо избы Харитона. В ней огня не было. Но мы знали, что где-то собрались мужики.
Не было огня и у старика Никиты. Дверь в сени заперта. Я дернул за щеколду, тихо вошел в сени, затем в избу.
— Кто? — окликнула нас сноха.
— Мы с Павлушкой. Пришли дедушку навестить.
— Вон на печке лежит.
— Если спит, не буди. Мы после придем.
Сноха подошла к печке.
— Батюшка, не спишь?
Старик закряхтел, принялся кашлять.
— Ты что, Маринка?
— Парнишки пришли. Подпасок Петька и Павлушка.
— А–а-а, — протянул старик, — спасибо. Зажги-ка лампу.
Сноха зажгла небольшую лампу. Старик, то и дело кряхтя, спустил ноги на кутник. Упираясь руками, он слез и сел.
— Тараканы не искусали? — спросил я его.
— Тараканы свои, домашние, а вот чужие — здорово покусали.
— Не надо чужих пускать.
— Как не пустишь, ежели они наскочут.
— А надо так, чтоб наскочили, да не выскочили.
— Ох, ты какой… грамотей, — улыбнулся старик, — Зачем пришли?
— Проведать тебя, дедушка. Спросить, как здоровье. Ты ведь ни за что, ни про что пострадал. И мне тоже попало. Мы с тобой вроде крестники.
— Крестники-то ничего, только крестные у нас… головы им сломать где бы.
— Троим сломали, еще сломают.
— Что бог даст. Если поразит он их громом, — спасибо, не поразит — гибель мужикам.
— Да, дедушка, мужикам везде плохо. И у нас, и в других местах. Везде их хлещут казаки, стражники, солдаты.
— Хлещут в хвост и в гриву, — согласился старик. — Видать, царь про это не знает.
— Царь-то как раз и велит.
— Нет, царь, он за мужиков. К нему, слышь, ходили наши. Он сказал: я, мол, за вас, братцы.
Я догадался, что старику кто-то рассказал о том, как к царю ходили курские мужики говорить о земле. Ответ царя напечатан был в газетах и в листовках, которые везде расклеены. Листовку эту я знал наизусть. Ее читал в церкви священник. В листовке, вслед за словами царя, так ловко сделано разъяснение, что получается, будто царь и в самом деле заботится о мужиках.
— Дедушка, — сказал я, — ты маненечко ошибся. Послушай, как царь сказал мужикам, которых привел к нему предводитель дворянства…
«Я рад вас видеть», — сказал царь. А Харитон говорит, что не сказал, а по бумажке прочитал. Бумажку перед собой в картузе держал. Пьян был царь-то, и ответ ему люди написали.
«Вы, слышь, братцы, должны знать, что всякое право собственности неприкосновенно; то, что принадлежит помещику, принадлежит ему; то, что принадлежит крестьянину, принадлежит ему. Земля, находящаяся во владении помещиков, принадлежит им на том же неотъемлемом праве, как и ваша земля принадлежит вам. Иначе не может быть, и тут спора быть не может. Я желаю, чтобы вы передали это своим односельчанам».
— Слыхал, дедушка? А теперь погляди, как он ловко мужикам по губам помазал. Ульстил их обманом:
«В моих заботах о вас я не забуду крестьян, ваши нужды мне дороги, и я о них буду заботиться постоянно, так же, как о них заботился мой покойный отец. Созоветсн Государственная дума, и совместно со мною она обсудит, как это лучше решить. На меня вы можете рассчитывать. Я вам помогу, но, повторяю, помните всегда, что право собственности свято и должно быть неприкосновенно».
— Ловко? С чего начал, тем и кончил. Помогу-то, помогу, а Думу, с которой хотел думать, разогнал. Вот тебе, и ответ царя. Нужны мы ему, дядя Никита, как собаке пятая нога. Не на мужиков упор царь держит, а на господ.
Старик молчал. Мне хотелось попросить у него Кузькино письмо, но как-то неловко было. И я опять начал издалека.
— К фершалу не ездил?
— Сроду не был.
— Это зря. Возьми бумажку о твоих побоях, напиши жалобу губернатору. Глядишь, помога тебе будет.
— Пес их не видал! Нет уж, как-нибудь заживет, и ладно.
— Оно знамо, заживет и забудется. И злоба пройдет.
— Что сказал? — сердито крикнул старик. — Злоба пройдет? В гроб лягу, не забуду. Не–ет, такую срамоту грех забыть!
Тогда уж я решил спросить:
— Давно нет писем от Кузьки?
Дед поморщился, пожевал губами. Сказал снохе:
— Достань из-за божницы. Пущай прочитает, я послушаю.
Сноха достала письмо. Кузьма писал, словно наспех, неразборчивым почерком. Кроме поклонов, сообщал:
