За весь долгий томительный день Нюрка произнесла не больше десятка слов, и то уж если разбалуются Сашка и Томка, приструнит их — не строго, не окриком, а пригладит по головке, скажет: «Угомонись...» — и замрет ее ладонь, словно нашла в прикосновении к собственному дитяти успокоение и поддержку, и не хочется отрывать руку. Несколько раз бабка Анна ловила невесткин взгляд — пустой, ничего не выражающий, будто нет здесь Нюрки — где-то далеко-далеко ее думки, лишь видимость — оболочка телесная — бродит неприкаянно по дому, а может, так запряталась в себе, что и души живой не видно.
Вечером Нюрка не отпустила бабку Анну, оставила ночевать. И та с радостью согласилась, ибо страшило ее, как, наверное, и невестку, ночное одиночество, когда темень в жилище, когда гул бурана, его царапанье и увесистые удары в стены леденят сердце: «Свят, свят, свят, чисто светопреставление! А им-то каково в степи, тяжко Петруше...»
Вдвоем уложили ребят спать. Любочка разгулялась на ночь глядя — то на горшок запросится, то куклу потребует. Бабка Анна терпеливо сидела возле внучки, вроде бы и надо построже, да не поворачивается язык, будто присох, лишь вспомнит она о поселившемся в доме черном ожидании.
Бабке Анне казалось, что она всю ночь не спала: слышала, как метался во сне по кровати Сашка, как вставала к меньшей дочери невестка. Однажды Нюрка отдернула занавеску и, отшатнувшись, долго смотрела в окно, за которым бушевала непогода и глухо вздрагивали стекла.
«Застыла небось Нюрка-то», — подумала бабка Анна и шепотом сказала:
— Ложись-ка спать, не то простудишься босиком, чего поздря выглядывать, ночь-то до-олгая, а утречко мудренее!
Смолчала Нюрка, пошла в кровать. Шаги у нее тяжелые, обреченные; от такой обреченности обмерла бабка Анна, и привиделось ей, как шевельнулась в углу неясная белая фигура. «Свят, свят, свят!» — бабка Анна, испуганная, закрыла глаза. От каждого шороха и скрипа она начинала мелко дрожать, истово звала на помощь того всесильного, под чьей владыческой рукой прожила всю жизнь.
А по улице и по степи неслись безудержные белые вихри — с посвистом и завыванием, со слепящим снегом, и от их разудалых наскоков стонали стропила дома, возле его стен выше и выше росли сугробы. Ближе к утру они поднялись до крыши, и ветер скользил по пологим скатам, не задерживаясь и продолжая свой бег по равнине.
Рано поднялась Нюрка — пощелкала выключателем, но еще не заработал в гараже движок. Поэтому она на кухоньке зажгла керосиновую лампу, долго неподвижно сидела на табуретке у печки. Бабка Анна видела ее темный силуэт на ситцевой дверице и боялась шелохнуться, чтобы не спугнуть нечаянным крипом диванных пружин, не потревожить невестку. Притаилась бабка, бесплотна и бестелесна она, ничего не требует, ни чем не нуждается, а есть лишь боязнь одиночества, особенно горького в старости, и нового появления призрака в углу. «К чему бы это?» — размышляла бабка Анна, привычно шептала молитвы — просила заступничества и у господа и у богородицы, и у всех святых, каких только знала.
Одурь у невестки прошла — завозилась по хозяйству, растопила печку. И бабка Анна надумала вставать: «Надо к себе заглянуть, коровку подоить». Вышла в кухоньку, поздоровалась несмело. Нюрка буднично сказала:
— Мамань, почисть картошки, я подою твою корову.
— Дак не выйдешь, ишь замело по крыши.
— Через лаз доберусь или по-иному…
Но как по-иному — не объяснила, а бабка не стала спрашивать. От будничного, а оттого показавшегося ей ласковым голоса невестки она низко склонилась над чугунком с картошкой, в непослушных пальцах дрожал нож, от легких слез щипало в глазах — бабка не вытирала их: «Господи, неужто услышал мои горести и утешаешь?»
В хлеву раздались глухие удары. Бабка Анна заглянула с порога: Нюрка размашисто рубила топором саманную стену, разделявшую хлев пополам; рубила неистово, словно перед ней находилась не хлипкая преграда, а нечто более прочное, ненавистное, и изничтожить его нужно непременно, ибо не только мешает пройти, но и окружает со всех сторон и душит. Нюрка хрипела и с такой силой всадила лезвие в податливый саманный кирпич, что топор пролетел насквозь, и она еле удержала его. Бабка Анна лишь жалостливо всхлипнула, видя, как невестка набросилась на перегородку — голыми руками расшвыривала увесистые кирпичи. Разгневанная Нюрка навалилась плечом на остатки стены, раскачала ее, та медленно повалилась и, гулко ухнув, рассыпалась на отдельные куски. Бабкина корова вскочила и попятилась в дальний угол.
Взыгравшая в невесткином крупном теле энергия искала выхода, плескала через край. Ей нужно было сейчас утомиться до изнеможения, чтобы иссякли силы, а с ними и злость на несчастный поворот судьбы.
Вернулась Нюрка в дом — с разгоряченным лицом, обпыленная; поставила ведро с молоком и снова выскочила. Бабка Анна запереживала: «Дак всегда она хлебыстает до умопомрачения, беды бы не случилось, надорвется, сляжет...» В то же время чуточку загордилась невесткой: «Огонь-баба досталась Петяше! С ней не заскучаешь: иль счастье, иль беда — все изопьешь до донышка!»
