Вроде ровна и безжизненна снеговая пустошь — всласть отгулялась, набушевалась по ней непогодица. Но человек помнил, что где-то сзади, в степной глухомани, остался бугорок, занесенный снегом. Укрыт в нем, в ледяной броне, верный Самолет. Никогда больше не блеснут рядом преданные собачьи глаза, не раздастся его притворно грозный лай, которым он сбивал в плотную кучу овечью отару, не давая ей разбрестись по степи и пропасть, как исчезает вода в песке.
Впереди ли, а может, где и поблизости — другой холмик, упрятавший приезжего паренька, совсем незнакомого. И эти две отметины на бесчисленных путях-дорогах — словно два предела, стиснувшие между собой человека, заметавшегося в поисках выхода. А сверток на груди согревал, уже не тянул к земле; человек шел почти не чувствуя его тяжести, — даже бесследно испарилось желание присесть и передохнуть; наливалось уставшее тело огнем, зажигавшим в душе зной.
Это память полыхала зримыми видениями, они окружили со всех сторон, и в их гомоне человек улавливал требовательные вопросы: кто ты есть и зачем? Он не уклонялся от жалящих уколов, а упрямо, набычившись, пробивался им навстречу. Видения отступали, таяли; скрип снега под ногами возвращал к реальности — к той строгой земле, сыном которой он был и которая тоже вправе спросить сполна.
Земля чутко ждала от него ответа, но что он мог сказать? — если силы на исходе, если смерть Самолета и бедствия в буране разбередили прошлое, если новые люди, появившиеся в степи, так безжалостно прямы и... порой беспомощны в здешних испытаниях, поэтому нуждаются в нем.
В то же время какой-то сначала робкой, а потом все крепнущей мыслью он яснее понимал, что живы люди такими вот испытаниями. Прежнее, отошедшее — пусть горькое и обидное — лишь предвестник главного. Оно может встретиться неожиданно, и его нужно ощутить, разглядеть и не отвернуться.
Он встретил и не отвернулся. Значит, нужно дойти. Пусть ярится стужа, пусть горит белая равнина, охваченная холодным пламенем, пусть лежат впереди немеряные километры по скрипучей снежной целине!
Запел человек бессловесную песню — мычал закрытым ртом, а в груди билась торжествующая мелодия, разливавшаяся по его телу, — оно наполнялось легкостью и вместе с мелодией парило над пустошью. Зорким взглядом виделось человеку, что полна степь жизнью, которая приходит и уходит, но никогда не кончается. По весне расцветет, зазеленеет равнина: безбрежными волнами поплывет ковыль, вылезут на солнышко отощавшие за зиму сурки, и сказочный конь Тулпар упруго прокопытит сквозь терпкий запах, по-над мелкими весенними озерками. Откуда-то из-за горизонта донесется гул — от глухого топота задрожит земля. По степи пронесется гривастое облако: дикие кони, чуть-чуть касаясь ковыля, распластаются в неудержимом беге. Человек направит Тулпара к табуну, изготовив длинную палку с петлей на конце. Быстрое движение руки — и петля обхватит шею ближнего серого красавца. Тулпар вздыбится, тормозя бег дикаря, а петля сдавит тому горло, и он заржет хрипло, негодующе. О сколько упрямства прозвучит в его рыке! Никто никогда не смел встать дикарю на пути, а тут что-то острое врежется в горло и будет душить. Он подымется на дыбы, кинется из стороны в сторону, залягается; будет делать все, чтобы освободиться от ненавистной веревки. Но удержит аркан твердая рука. Тулпар и человек сольются в единое целое: на малейшее движение дикаря отзовутся так быстро, что не удастся тому перехитрить их. Ослабит человек аркан, и серый красавец помчится по степи, а Тулпар, пристроившись немного сзади, не отстанет.
Распахнется строгая земля ширью — не обойдешь, не изъездишь, даже взглядом не объять! А там, куда мчатся заарканенный дикарь и Тулпар, колышется в мареве Джетыгара, как будто добродушно хохочет, держась за бока, далекий исполин-батыр, любовно обозревающий владения, оберегаемые его надежной и справедливой рукой.
Стремительный полет, резкий запах конского пота, ржанье и бешеный стук копыт — это жизнь! В ней нет начала и нет конца: счастливый миг, ради которого стоило появиться на строгой земле.
На заводском дворе пусто. Жухлая пыльная листва молоденьких лип сонно поникла. Никита не думал столь рано застать кого-либо в цехе. Он толкнул железную дверь — тугая пружина сопротивлялась напору; в дальнем углу негромко работал станок. Непривычно было идти в гулком безлюдном помещении, но скоро завертятся тысячи деталей, заполнят пустоту движением и шумом.
По-хозяйски шел парень мимо притихших станков: он может подойти к любой махине и нажатием кнопки оживить ее — заворочаются шестерни и валики, хитроумно цепляясь друг за друга. А пока они мирно отдыхали. Никита протянул руку, провел ладонью по станине полуавтомата, будто мимолетно приласкал, и ощутил, как ответное тепло пригрело пальцы.
Впереди маячила знакомая кепка с замасленным козырьком: Кабалин чуть отодвинулся от суппорта, резец неторопливо вил с поверхности заготовки гибкую стальную пружину с синеватым отливом. Никита издали понаблюдал за бригадиром.
