— Какого черта я, дурак, скакал сюда — гнал лошадей, себя волновал?.. А получилось — помешал отвести душу старым друзьям… До свиданьица!
Канай Забродин стеганул плетью лошадь и, грузной глыбой подскакивая в седле, подался обратно.
Сергей Иванович не спешил садиться в седло. Заскучавшими глазами он провожал Забродина.
— Ну да черт с ним! — с жаром отмахнулся он и почти прокричал уже на Огрызкова: — А ты чего смеешься?!
— Смеюсь… Не пугаюсь, хоть у меня у самого на шее камень потяжелее твоего Каная Забродина.
И Огрызков, сдержанно усмехаясь, рассказал, что по дороге с лесорубок его догнал Семка Бобин. Там они были вместе. Семка не был отпущен, он сбежал из ссыльного поселка и теперь шел в родные края «воскресить из мертвых старые порядки и кое-кому показать, какая она есть — кузькина мать».
Осмыслив слова Огрызкова, испуганно раскрыв глаза, Поздняков проговорил:
— Семка Бобин… Вон какой у тебя попутчик?.. Выходит, беглеца прикрываешь?
— Не прикрываю, а терплю до поры до времени… Рук грязнить не хочется, — поправил Позднякова Огрызков. — А подоспеют обстоятельства — придется загрязнить.
И опять Поздняков в тревоге:
— Тебе с ним, с Бобиным, никак нельзя в Ольховые Выселки заходить.
— А зачем мне туда?
— Там земляков встретишь. От них больше узнаешь про то, про что хотел меня спросить.
Из-за речки, из-за кустов камыша и побуревшей полыни донесся до них вкрадчивый и такой знакомый Огрызкову свист.
— Это твой подшефный? — спросил Поздняков.
— Точно — он.
— Я не хочу, чтобы он меня видел. — И Поздняков вскочил в седло. — Хватит мне и того, что Забродин знает о нашей с тобой беседе. А тут еще Бобина черт подсылает…
— Оказывается, ты — пуганая ворона. В былое время знал тебя не таким, — вынес приговор своему земляку Огрызков.
Это были их последние, прощальные слова…
С затравевшего бугорка, не оглядываясь, поправляя заплечную сумку, сбивая пыль с кирзовых сапог, Огрызков зашагал к мостку, перешел речку и неторопливо продолжал свой путь на запад. В глубине души он чувствовал осадок недовольства встречей с Сергеем Поздняковым. Лучше бы этой встречи не было. Он так соскучился по всему родному, что не находил обиды в словах: «В чужом краю будешь рад и собаке из родного края». Пусть кто-то при встрече ему, Титу Огрызкову, скажет такое, он этому отзывчиво улыбнется.
Своим недоверием, своей пугливостью Сергей Поздняков огорчил Огрызкова. И Тит Ефимович не пожалел, что не спросил его о Мавре, о любимой с детства Мавре: жива ли она?.. И можно ли надеяться, что придет время… и они будут вместе.
Посвистывание продолжалось. Оно долетело до Огрызкова с правой стороны. Так и должно было быть: его попутчик Семка Бобин должен возвращаться вон из того поселка, который западной стороной скрывался под желтовато-зеленым шатром кленов, а восточной — спустился к берегу речки. Издалека виднелись белые стены низких построек, но Семки Бобина Огрызков, сколько ни приглядывался, не мог увидеть и в конце концов отмахнулся от его посвистываний.
«На таком ровном месте я ж ему виден как на ладони. Не потеряется. Рассвистелся…» — подумал Огрызков.
Равнина, там и там испещренная мелкими перелесками и кое-где подсиненная водной гладью затерявшихся прудов, стелилась под ногами Огрызкова. И удивительно, что он не сразу заметил: она же очень похожа на придонские левобережные равнины, не как сестра на сестру, а все-таки похожа. Над равниной небо было почти безоблачным, если не считать застывших белых пятен, напоминавших крохотные парусники, заброшенные богатырской рукой в далекую вышину.
Полуденное солнце светило сильно. Под его лучами все краски равнины словно обнажились: чему надо было зеленеть — зеленело, чему голубеть — голубело, а чему желтеть — желтело… Огрызкову показалось, что глаза его стали видеть куда зорче, чем видели в ранней молодости. Необъятная синева неба над равниной, краски самой равнины, ее похожесть на придонские места — все слилось в одно, и почти нестерпимая радость обуяла его, уже немало пожившего человека.
Прародители Тита Огрызкова, далекие и близкие, были степняками. Ездили и ходили по степным дорогам. У них в песнях степного простора хоть отбавляй… «Степь — раздольице широкое…» И она, эта степь, рядом, с теми, кто косит, кто пашет, кто боронит…
…А если тревога?.. А если родимая земля в опасности?
Ну тогда косари и плугатари уже на заседланных боевых конях мчат по степным дорогам и в песне спрашивают у этих дорог: куда вы нас заведете?.. Может, туда, откуда уж не вернуться и не увидеть больше «разродимой сторонки»… А такое случалось, и не редко!
Слезы пробороздили забородатевшие щеки Огрызкова, когда он ступил на тот участок дороги, который внезапно стал широким и сильно взрыхленным и копытами лошадей, и копытами рогатого скота. Можно было подумать, что здесь у животных была схватка не на жизнь, а на смерть… Но тут же Огрызков понял, что это была вовсе не схватка, а животный испуг перед внезапно налетевшей смертельной грозой. А вон следы ее ударов — глубокие черные воронки.
