– Мы, блуждающие в потёмках, называем чудесами проявления законов, смысла которых не понимаем. Будда Амида оставил Кубо-второму лицо, таково решение будды. Вам ли, самураям, не знать, что законы и долг надо принимать такими, каковы они есть? Следовать им, не рассуждая?
– Но разве вам не интересно узнать, чем руководствовался благой будда?!
– Разве я учёный, постигающий мир? Я всего лишь скромный монах. В меру сил я стараюсь…
– И всё же, неужто вам не интересно?
– Интересно, – признался настоятель, опустив взгляд. – Мне очень стыдно, но страсти еще живы в моём иссохшем сердце. И самая живучая из них – любопытство.
– Вот и мне интересно.
Я не ожидал подобных слов от невозмутимого Сэки Осаму. Наверное, потому и не сдержался, возвысив свой ничтожный голос в беседе старших:
– И мне тоже!
– Насчёт вас, Рэйден-сан, – вмешался Фудо, – никто и не сомневался. Говорят же, если трое соберутся, будет у них мудрость Мондзю[76]. Нас здесь трое, а вы четвертый. Значит, с нами не только Мондзю, но и все семь богов счастья. Лично я в этом полностью уверен.
Архивариус и старший дознаватель рассмеялись. Даже настоятель улыбнулся. Сказать по правде, я не знал, куда себя девать от смущения. Притворился бесчувственным истуканом, но не думаю, что у меня хорошо получилось.
– Мне известны случаи, когда пустой интерес приводил к отысканию истины и немалой пользе, – задумчиво произнес господин Сэки, ни к кому конкретно не обращаясь. – Тогда выводы документировались и отправлялись в столицу, в главный департамент нашей службы. Законы, которые мы не понимаем? Если мы чего-то не понимаем, мы хотя бы стремимся это понять.
– Копии, – подхватил Фудо, – ложились в наш архив. Эти материалы служили наукой будущим дознавателям.
Сэки нахмурился:
– Но также мне известны случаи, когда это приводило лишь к потерянному времени и бесцельному расходованию средств. Начнем с потерянного времени. Кому легче всего тратить его впустую?
– Тому, у кого его много, – откликнулся настоятель.
– А какие средства тратишь, не слишком огорчаясь?
– Казенные, – без запинки ответил архивариус.
– Вы правы. Но делать это стоит осмотрительно, дабы не навлечь на себя гнев вышестоящих. Семья Сидзука, насколько я помню, проживает в Эдо? Думаю, я смогу выписать служебную командировку в столицу одному любознательному младшему дознавателю.
Архивариус ухватил палочками ломтик окуня.
– А я, – сказал Фудо, помахивая окунем так, словно это был я, зажатый с двух сторон, – поговорю с секретарём Окадой, как нам лучше обозначить в бумагах цель командировки. Нельзя, чтоб нас заподозрили в напрасном расходовании казённых средств.
– Не сомневаюсь, что вы прекрасно с этим справитесь, Фудо-сан.
Вот так я и оказался на Северном тракте, направляясь прочь от родной Акаямы.
Горяча коней, нас обогнали четверо самураев. Моя кобыла без понуканий убралась к обочине, пропуская их. Мигеру замешкался, и последний из четвёрки рявкнул:
– Прочь с дороги, грязный каонай!
На всем скаку он хлестнул Мигеру плетью.
Вернее, хотел хлестнуть, потому что безликий с неожиданной прытью отскочил в сторону. Кончик плети вспорол воздух у его плеча. Самурай развернул было коня, но увидел служебную маску карпа на Мигеру, встретился взглядом со мной, процедил сквозь зубы ругательство, сплюнул на дорогу и ускакал. За его спиной бился на ветру флаг: цвета̀ и герб нашего правителя, князя Сакомото.
Слева по-прежнему тянулись рисовые поля. Урожай с них давно собрали. Поля перемежались сухими наделами, где выращивали просо и ячмень. Там тоже всё было убрано. Дальше начались сплошные огороды. Мы миновали деревню, и я отметил, что крестьяне, похоже, живут не так уж плохо. У некоторых дома получше нашего: из крепких досок, крыши соломенные, но недавно перекрытые.
Песчаные холмы по правую руку сменились каменистыми кручами. Из расщелин торчали пучки жухлой травы и ветки кустов, похожие на паучьи лапы. Мы двигались в молчании, пока Мигеру, споткнувшись, не пробурчал что-то себе под нос.
Ругательство?
– Что ты сказал, Мигеру?
– Ничего, господин.
– Не ври мне! Ты что-то сказал.
– Это я самому себе, господин.
Что-то он слишком уж почтительный. Не к добру.
– Повтори для меня.
Три шага. Пять. Семь. Наконец он произнёс:
– Я отметил, что стал ленивым и неуклюжим.
– Ты это сказал не потому, что споткнулся. Ты имел в виду другое.
– Да, другое.
– И что же?
– Пригрелся я у вас на службе. Забыл, кто я. Вернее, забыл, что я – никто. Мне очень стыдно: сегодня я дважды оступился.
– Первый раз, когда слишком поздно убрался с дороги?
– Да, господин.
– А второй?
– Когда увернулся от плети.
– При чем здесь неуклюжесть? Ты же увернулся! Он тебя даже не задел.
– Вот именно, господин. А должен был задеть.
– Что за чепуха!
