И хмуро уставился на осьминогов. Казалось, это они виноваты в несчастье хозяина.
– Очень жаль. Вы обратились к лекарю?
– Лекарь заверил, что всё заживёт.
– В лучшем виде!..
Чему тут удивляться? Чужое тело, чужое дело. Я вспомнил семенящую походку бабушки, когда она первые дни обживала отцовское тело. Разделка рыбы, непривычная работа. Небось, ещё и пьян был. Нет, удивляться тут решительно нечему.
– Передайте хозяину мои сожаления по поводу его досадного ранения. Советую ему быть поосторожнее. Надеюсь, на этом его неприятности закончатся.
– Ага, передадим!
– Передадим, Рэйден-сан!
– Слово в слово!
– Куда поставить корзины?
Я показал, куда. Выпроводил слуг со двора. Обернулся к О-Сузу и Мигеру, молча взиравшим на всё это богатство, благоухающее морем.
– Поход на рынок отменяется. Мигеру, выпотроши окуней! Потом О-Сузу скажет тебе, что делать дальше.
Я сурово посмотрел на О-Сузу. Служанка старалась держаться как можно дальше от безликого, но взгляд мой поняла правильно:
– Да, господин! Я ему скажу.
Мигеру кивнул.
– Вот и хорошо. Вечером нас ждёт пир горой!
На обратном пути из додзё надо будет купить саке для отца. Может, и мать выпьет чашечку. Какой же пир без саке?
Вечер стоял чудесный. Тёплый, сухой.
Воспоминания о пиршестве – м-м-м, объедение! – располагали к возвышенным чувствам. Полный живот и выпитое саке – к неподвижности. Лежа на циновке, которую Мигеру по моему приказу выволок на задний двор, я глядел в небо. Любовался ущербной луной. Напоминал себе, что ущербность – признак естественности бытия, а значит, луна прекрасна. Сказать по правде, полная луна мне нравилась больше.
Вот кто мне совсем не нравился, так это безликий. Усевшись на пороге беседки, вполоборота ко мне, он произносил слова, о смысле которых я мог только догадываться. И какой злой дух толкнул меня на беседу с каонай?
– Маниру? Фирибину?
– Филиппины, – поправил Мигеру. – Лопес де Легасли, королевский
– Кто?!
– Первопроходец[45]. Он назвал этот архипелаг в честь его величества Филиппа Второго. Из Манилы наши корабли приплыли к вам. Это было давно, в период большой резни. О фуккацу ещё ничего не знали…
– В Эпоху Воюющих Провинций, – теперь пришёл мой черёд поправлять безликого. – Что ещё за резня? Так нельзя говорить!
Речь безликого была представлением сродни театральному. Его губы и язык легко справлялись со звуками, которые я бы не произнёс даже под угрозой позорной казни. В то же время Мигеру спотыкался на самых простых словах. Вчера на закате я пугал его
Кажется, убийца Мигеру – тот человек, чьё тело захватил мой каонай – тоже был косноязычен. Я попытался представить, кто бы это мог быть, и не сумел – воображение отказывало.
– Да, в ту эпоху. До нашего прибытия вы не знали ни табака, ни томатов, ни огнестрельного оружия.
– Мы и сейчас его не знаем, – отмахнулся я. – И знать не хотим! Указом сёгуна
– «Меч Сантьяго». Мы патрулировали в Лусонском проливе, между Лусоном и королевством Рюкю. Топили ваши лодки, когда те пытались прорваться через блокаду…
– Топили, – хрипло повторил я. – Наши лодки.
Про блокаду у нас знал каждый ребёнок. Когда волей будды Амиды страна Восходящего Солнца превратилась в Чистую Землю, внешний мир ополчился против нас. Заключив союз с коварной империей Тюгоку[47], южные и западные варвары закрыли своими кораблями все морские пути, ведущие с наших островов. Если какой-то смельчак пытался прорвать это кольцо – или хотя бы проскользнуть тайком! – он шёл на дно, на корм рыбам. Вооружённые большим количеством пушек, с командой головорезов на борту, имея приказ не выпускать из карантина ни одной живой души, корабли подобные «Мечу Сантьяго» превратили Чистую землю в тюрьму, откуда не было выхода.
